Он открывал и закрывал глаза, фокусируя взгляд на мне, теряя фокус и находя его снова. И было ясно насколько серьезные усилия ему приходилось прилагать, чтобы совершить даже малейшее движение.

Потом он открыл рот и попытался сказать мне что-то, шевеля своими высохшими губами.

Я не смог его расслышать. И ощущая как во мне борятся с одной стороны брезгливость и чувство самосохранения, а с другой — сочувствие и любопытство, я придвинулся к лежащему мужику немного ближе, при этом не опуская биту и стараясь не терять бдительности.

— …умммбииеййии…, - снова пробормотал он сухим ртом.

— Он говорит — «убей», - неожиданно послышался голос супруги.

Она стояла позади меня. Я не заметил, как как они со старшей дочерью вышли из укрытия и все это время наблюдали за нами.

— Убей его…, пожалуйста. Так нельзя… Он страдает… Отдай мне лялю. Мы спустимся вниз, а ты убей… И выключи фонарик… Нас заметят, — сказала она тихим и ровным тоном, скорбно подняв брови «домиком»

Она помогла спустить младшую дочь с плеч и потом увела девочек к лестнице ведущей вниз, отворачивая рукой лицо старшей дочери, которая все смотрела, не отрываясь, на лежащее в углу тело, умоляющее закончить его страдания.

У меня в руках была крепкая деревянная бита. Я прикладывал ее к несчастному, выбирая самый, по моему мнению, действенный и бесшумный способ убийства. К изможденному лицу. К впалой груди. К животу. А он все смотрел на меня, следя взглядом за моими глазами и движениями рук. Мне было тошно и противно от его взгляда. И я сокрушался и возмущался о том, что он смотрел на меня вот так!

Что он хотел сказать мне этим своим взглядом?!!

Зачем он делал мою участь еще более сложной, какой она и без этого являлась?

Впрочем, я уже убивал. Того «обращенного» младенца в одной из квартир. Его звали — «Артем». Но то было другое… Тот уже стал тварью. И глаза его были желтыми-желтыми, будто в них разлился яичный желток. Глаза того младенца были к тому времени уже не человеческими, а звериными… А с этим мужиком получалось совершенно другое…

Будто прочитав мои мысли, бедняга наконец закрыл глаза и затих, ожидая расправы, которая бы избавила его от страданий.

Осознавая, что чем дольше я тяну время, тем больше мучений я приношу и себе и несчастному, я решительно взялся двумя руками за рукоять биты, прицелился обратной стороной к участку шеи, чуть ниже выступающего кадыка, и весом всего тела принялся давить.

Тонкая кожа на его шее на удивление легко прорвалась, выпуская наружу потоки лиловой крови. А бита податливо, без труда преодолевая сопротивление ослабевшей плоти, вонзалась в горло. Все глубже и глубже…