Сандерс скривился.
— Теория звучит красиво, но практика — это статистика. Генетическая вариабельность людей слишком высока даже в пределах одной этнической группы. Полиморфизм HLA, различия в регуляторных последовательностях… Как я сказал, даже если нам повезет, совместимыми окажутся тридцать-сорок процентов популяции. Остальные погибнут или превратятся в уродов.
— Мы не можем позволить себе думать категориями «„уродов“», -резко парировала Галловей. — Если треть выживет и адаптируется, этого достаточно, чтобы человечество продолжило существовать.
Хейл, спец по молекулярной биологии, поправил очки, заговорил тихо, но твердо:
— Проблема не только в процентах. Мы видим у Образца множественные морфогенетические сбои: дупликация глазных аппаратов, гиперплазия кожных покровов, нарушение остеогенеза. Уже сказано, это продукт развития в материнской среде под вирусной нагрузкой. Он не чистый. Для анализа нужен взрослый организм, переживший острую фазу инфекции и стабилизировавшийся без серьезных мутаций.
Доктор Райт, нейробиолог, усмехнулся.
— Найдите мне такого взрослого, и я сам встану в очередь на прививку. Пока что этот ребенок — лучшее, что у нас есть. И посмотрите на него: он обучается. Сохранение когнитивных функций — ключ. Даже если морфология отличается от нормы, интеллект — это то, что делает нас людьми.
— Интеллект? -резко отозвался Сандерс. — Вы уверены? У нас существо с четырьмя глазами и когтями, оно может складывать кубики и произносить «„мама“». Это уровень шимпанзе, пусть и говорящего, а не человека.
— Но прогресс есть, -настаивал Райт. — Его хронологический возраст меньше двух месяцев, а биологический — три года. Вирус ускоряет развитие. Через полгода мы можем увидеть уровень десяти-двенадцатилетнего ребенка.
Баккер наконец заговорил, низким глухим голосом:
— Вы все забываете, что Chronophage archaicum не совсем вирус в привычном понимании, это самонастраивающийся редактор. Мутации — не ошибка, а принцип его работы.
— Вот именно! -подхватила Галловей. — А если принцип встроить в контролируемый вектор? Создать урезанную версию, где вариативность ограничена рамками, заданными нами? Тогда мы сможем заставить его работать на нас.
Сандерс ударил ручкой по столу.
— Мы скользим по лезвию ножа. Кто готов подписаться под этим?
Галловей скрестила руки на груди, ее голос прозвучал холодно, почти металлически:
— Я готова подписаться под шансом сохранить хотя бы треть. Мир уже рушится, господа. Мы не выбираем между идеалом и компромиссом, мы выбираем между полным вымиранием и неполным.