Этой ходкой я забрал только рыцарей, около сотни. За пехотинцами вернулся через две недели и взял их чуть больше сотни. В начале ноября у меня в Португалии был отряд почти из трех сотен человек.

С ними я и отправился в Коимбру, чтобы встать на довольствие короля Афонсу. Самому кормить такую ораву, в придачу к строителям замка, мне было тяжковато. Я и мои рыцари — Умфра, Джон, Нудд, Рис, Жан и Ллейшон — и Марк ехали на захваченных на галере лошадях. Еще три пары кобыл были впряжены в кибитки. Остальные рыцари шли пешком. Никто не роптал. Им уже рассказали, какую добычу мы взяли в маврском замке и на захваченных галерах.

Вечером были на месте. Расположились под стенами города. Я со своими рыцарями — в шатре, привезенном из Англии. Меня приглашали переночевать в городе, но я решил, что в шатре будет меньше клопов.

Утром прибыл король Афонсу со свитой. Сопровождал его и сенешаль Родригу де Коста — мужчина лет сорока, низкого роста, с черными волосами и бородой, как у короля. Одет непривычно ярко для этих мест: бордовая шапочка, разделенная на треугольные сектора золотыми лучами, алое с золотом блио, зеленая рубаха с красными манжетами и золотым ожерельем. Португальцы предпочитают черный и белый цвет, изредка добавляют красный, зеленый или синий. Так ярко, как сенешаль, обычно одеваются аквитанцы, анжуйцы и некоторые нормандцы. Взгляд у Родригу де Коста более властный, чем у сюзерена. Сенешаль внимательно посмотрел на меня — своего освободителя. Мне показалось, что он не рад, что я до сих пор жив.

Король Афонсу проехал вдоль кривого строя рыцарей и пехотинцев, полюбовался мордами, лишенными жалости и сострадания. Видимо, именно такие он и желал увидеть, потому что настроение у Афонсу сразу улучшилось. Король зашел в мой шатер, где я от имени всего отряда поклялся служить ему верой и правдой шестьдесят дней с возмещением ущерба за убитых или раненых лошадей и обычной оплатой, которую можно будет заменить земельными участками. Треть добычи должны были отдавать королю, треть шла мне, а остальное делилось между бойцами из расчета три доли рыцарю, полторы — сержанту, если таковые появятся, и оруженосцу, одна — пехотинцу. Затем король Афонсу объявил отряду, что с этого дня они состоят на его довольствии, и поехал в город. Я отправился вместе с ним.

Во дворце (язык мой с трудом поворачивается, называя это здание дворцом!) я был приглашен в четвертую комнату, которая шла за тронным залом. Там стояла высокая деревянная королевская кровать с темно-красным балдахином и золотыми шнурами с кистями на концах. Как ни странно, она не была застелена. Казалось, что король выбрался из нее минут десять назад. В дальнем правом углу стоял стул со спинкой и овальным отверстием в сиденье. Под отверстием стоял простой, не расписанный, глиняный сосуд с широким горлышком и ручкой на боку. В ближнем левом углу находился квадратный деревянный стол, покрытый блестящим лаком, и четыре стула с резными спинками. Столешница была из светлых и темных квадратов в шахматном порядке, четыре в длину, четыре в ширину. На сиденьях стульев лежали двухцветные подушки — одна сторона черная, другая темно-красная. За стол сели втроем — король Афонсу, сенешаль Родригу де Коста и я. Слуга принес надраенный до золотого блеска, бронзовый кувшин с вином, три бокала из почти прозрачного стекла — большая редкость в эту эпоху, особенно на севере, — и деревянную чашу с фруктами, в том числе крупным и сладким виноградом. Я люблю виноград больше, чем вино. Что и доказал, съев почти весь. Вино оказалось крепким. Это еще не портвейн, который станет символом Португалии, но уже близко.