«Усилие стабилизировано и под полным контролем, — ответил „Друг“. — Вмешательство выглядит механическим износом в условиях заиленой воды и мелководья.»

— Начинаем фазу два, — сказал я и услышал собственный голос, металлический и чужой. — Дай им крен на один градус и медленный уход дифферента, чтобы они почувствовали, но не успели отыграть автоматикой.

* * *

Внутри британской лодки тем временем уровень тревоги поднялся выше. Мы поймали кусок разговора в центральном посту, и этот кусок прозвучал жестко.

— Сэр, цистерны отвечают нестандартно, — сказал офицер, пытаясь говорить ровно. — Продувка идет, по датчикам, а по факту дифферент не меняется.

— Остановить продувку, — ответил капитан. — Переход на ручной режим.

— Ручной режим не дает результата, сэр, — прозвучало в ответ, и этот голос уже дрожал. — Отклик есть, эффект отсутствует.

Капитан сделал паузу, и она занала несколько секунд, наполненных чужим расчетом.

— Вероятность внешнего воздействия? — спросил он.

— В этом районе? — отозвался кто-то третий, и в голосе мелькнул явный скепсис. — Здесь только грязь, гражданские суда и береговая охрана.

— Меня не интересует ваше мнение, — ответил капитан. — Меня интересует причина. Если причина неизвестна, я выбираю безопасность экипажа.

Измайлов, слушая перевод, не улыбался и не радовался. Он смотрел на меня так, оценивая, не сорвусь ли я в азарт.

— Костя, — сказал он тихо, — держи себя в руках. У тебя там живые люди.

— Я вижу, — ответил я и проглотил сухость. — Поэтому и давлю мягко. Они должны принять решение сами.

— Тогда неспеша доводи их до точки, — сказал Измайлов. — Либо всплывают, либо начинают аварийную борьбу за живучесть на мелководье, а это приведет к жертвам.

— Доведу, — ответил я, ощущая, что ладони стали холодными.

Мы добавили им еще один элемент, который ломает уверенность сильнее, чем любой стук: синхронный «сбой» в работе клапанов на противоположных концах. Один клапан «подвис», второй «перерабатывал», и лодка начала жить собственной жизнью, мелким креном и легким изменением дифферента, не опасным для прочного корпуса лодки, но сильно нервирующим капитана, да и весь экипаж. На глубине двадцати с небольшим метров любой неожиданный наклон превращается в угрозу посадки на грунт с ударом по корпусу, а такой удар на атомной лодке в мирное время считается личной катастрофой командира. Ремботы держали свои позиции, «Манта» слушала, не выдавая себя, а «Помощник» подсовывал британцам ложные «объяснения» через их собственные схемы, усиливая эффект: разнобой датчиков, скачок сопротивления, «погодные» помехи, все, что легко списать на Ла-Плату и ее мерзкую смесь пресной воды, соленого воздуха и вечного ила.