Вода над целью вздрогнула, и «Манта» зафиксировала характерный набор шумов, возникающий при всплытии: изменение давления, работа насосов, короткий всплеск гидродинамики. Через минуту «Друг» выдал сухую фразу:

«Цель на поверхности. Экипаж начал выход. Фиксируются команды и перемещение по корпусу.»

Измайлов не расслабился. Он смотрел на меня тяжелым взглядом, и я понял, что следующая часть для него важнее самой технической победы.

— Теперь удерживаем лодку на грунте, — сказал генерал. — Никаких попыток утопить или повредить. Пусть лежит без движения.

— Я понял, — ответил я. — Ремботы зафиксируют клапана в промежуточном, затем отойдут, оставив им ощущение неисправности. Лодка сядет на дно, и капитан не рискнет возвращаться внутрь, пока не будет уверенности.

— А мы обеспечим, чтобы уверенности не было, — добавил Измайлов. — Однако без смертей и без пыток. Ты слышишь?

— Слышу, — ответил я, чувствуя, что в горле снова пересохло. — Мы не превратимся в них.

Я дал команду, и ремботы начали аккуратный отход, оставив на штоках и посадочных местах микроследы ила и соляного налета, ничем не отличимые от обычной грязи Ла-Платы.

* * *

На поверхности все происходило быстро, без суеты, и именно эта деловитость резала сильнее любой паники. Экипаж «Конкэрора» выходил наверх не толпой, а небольшими группами, строго соблюдая порядок. Люди выскакивали из люка, ловили ртом сырой воздух Ла-Платы, оглядывались на темную воду и сразу отходили в сторону, освобождая место следующим. Никто не кричал. Никто не пытался играть в героев. В этом молчании было не мужество, а понимание, что под ногами уже не корабль, а тяжелая стальная неопределенность, у которой отказал не один механизм.

— На плоты, живо! — приказал капитан, и его голос прорезал воздух с той самой жесткой ясностью, которую сохраняют люди, слишком долго жившие по аварийным инструкциям. — Без толчеи. Старшие по отсекам отвечают за своих.

Над водой уже раскрывались аварийные плоты. Яркие, неуклюжие, с отсыревшей резиной и тугими леерами, они ложились на мелкую волну и сразу начинали жить своей отдельной жизнью, дергаясь на течении и сталкиваясь бортами. Матросы помогали друг другу спускаться, кто-то шипел сквозь зубы от боли в ушибленном плече, кто-то ругался шепотом, стараясь не сорваться на истерику. Один молодой мичман, бледный до синевы, оглянулся на корпус лодки и спросил у старпома неуверенно, почти по-детски:

— Сэр… мы ее потом поднимем?

Старпом не ответил сразу. Он смотрел на черную спину корпуса, который уже начинал оседать глубже, и по лицу его было видно, что он думает не о технике, а о рапортах, комиссиях и о том, как будет звучать эта ночь в чужих кабинетах.