Старый испанский капонир на окраине, низкий вход, камень, пропитанный солью и копотью веков, узкая каземата, где даже шепот ложится на стены и не отскакивает наружу. Над входом росла обнаглевшая лиана, а под ней, в тени, затаилась одна из моих «Мух»: маскировочное поле держало ее так чисто, что в темноте она была скорее ощущением, чем предметом. Я знал, что в радиусе пятисот метров дежурят еще две, и «Птичка» висит выше, в пассиве, как караульный с биноклем. «Друг» не говорил лишнего, он просто отметил в сознании сухой строкой: зона чиста, эфир заглушен, тепловых следов посторонних нет.

Измайлов вошел в каземат молча, не по-военному мягко, но с той особой собранностью, когда человек вроде бы расслаблен, а на самом деле в нем каждая мышца напряжена. Он остановился у стены, провел пальцами по мокрому камню и коротко выдохнул, будто проверял, не дрожит ли воздух. В слабом свете красного фонарика его лицо казалось старше и резче, чем днем: морщины у глаз, складка над переносицей, тень усталости, которую он при людях не показывал. Я поймал себя на мысли, что у генерала сейчас внутри не меньше напряжения, чем у меня, только он умел прятать его глубже, чем кто бы то ни было из знакомых мне людей.

— Ну, что, Константин, — сказал он наконец, и голос прозвучал тихо, но в этой тишине было больше власти, чем в любом приказе. — «Помощник» мне уже дал сводку, но я хочу услышать твои соображения, с теми нюансами, которые ты обычно замечаешь.

Я кивнул, и вместе с кивком в голове вспыхнула невидимая папка: то, что сеть наших дронов сняли в Лондоне, на сером берегу Темзы, в зале без окон, где люди говорили так, будто слова сами по себе оружие. Я словно снова почувствовал то чужое помещение: сухой воздух кондиционера, хруст бумаги, тихий скрип кожаного кресла, и поверх всего — человеческая привычка считать себя неприкосновенным.

— Встреча была больше неформальная, — начал я медленно, не торопясь. — Без протокола, вроде бы по форме заседание, а по факту больше разговор в тесном кругу. Главный редактор БиБиСи и несколько адмиралов, включая тех, кто отвечает за публичную линию флота. Тон у них не такой, как для прессы: без патриотической мишуры, без красивых слов. Они обсуждали не то, как победить, а то, как объяснить, если что-то пойдет не так. И это, Филипп Иванович, самое важное, потому что в их разговоре чувствуется страх, не показной, а настоящий.

Измайлов прищурился и прислонился плечом к камню так, будто он был ему знакомым напарником.

— Они боятся нас или боятся своих? — спросил он.