Я сидела на продавленном велюровом диване, подтянув колени к подбородку, и тупо смотрела на полку напротив. Там, между потрепанными томами по социологии, стоял тяжелый книжный держатель — уродливое, анатомически точное человеческое сердце из гипса, выкрашенное в кислотно-розовый цвет.

Со всеми аортами, желудочками и клапанами. Рут купила его на какой-то барахолке. Меня от него почему-то мутило, но я не могла отвести взгляд. Это гипсовое уродство казалось живее, чем то, что сейчас билось в моей собственной грудной клетке.

Освобождение от занятий еще действовало, но даже без него я бы не смогла выйти за дверь. Меня парализовало. Стоило закрыть глаза, и я снова слышала голос матери. Слова, которые она вогнала мне между ребер в тот вечер. Грязные. Тошнотворные. Невозможные.

Брат. Он твой…

Я судорожно выдохнула, обхватив горячую кружку с чаем обеими руками. Фарфор обжигал ладони, но внутри меня бил крупный, непрекращающийся озноб.

Рут мерила шагами тесную гостиную. На ней были растянутые треники, и огромная футболка с логотипом какой-то метал-группы. Она резко остановилась у окна, зацепила пальцем край плотного льняного тюля и отодвинула его на пару сантиметров.

Яркий, кроваво-оранжевый свет закатного солнца полоснул по пыльному ковру.

— Он снова здесь, — ровно произнесла Рут, отпуская ткань.

Мои пальцы дрогнули. Кружка звякнула о блюдце на журнальном столике, когда я поспешно поставила ее, чтобы не расплескать кипяток.

Тэтчер.

Он каким-то дьявольским образом вычислил, где я прячусь. Вычислил, на какую сторону выходят окна гостиной. Каждый день, ровно на закате, его матовое ауди парковалось на противоположной стороне улицы. Он не ломился в дверь, не устраивал сцен в подъезде. Он просто сидел там, в салоне, и давил своей чертовой аурой так, что я чувствовала этот гнет даже через кирпичные стены на четвертом этаже.

В ту же секунду мобильный, лежавший рядом со мной на подлокотнике, взорвался вибрацией. Дерево угрожающе зажужжало. На экране вспыхнуло его имя.

Третий звонок за сегодня.

Я смотрела на светящийся экран, чувствуя, как к горлу подкатывает желчь. Трусиха. Господи, какая же я трусиха. Я просто сбежала, поджав хвост, заблокировала реальность и забилась в угол. Но мне нужна была эта передышка. Мне нужен был воздух, чтобы не задохнуться от той грязи, в которой меня вываляла собственная мать.

Вибрация сверлила мозг. Я протянула ледяную руку и смахнула красную кнопку. Экран погас. Тишина.

— Долго ты собираешься играть с ним в прятки? — голос Рут разрезал эту тишину, как скальпель. Она подошла к креслу напротив и тяжело плюхнулась в него, скрестив руки на груди.