Ей это, мягко говоря, не понравилось. Мне стоило догадаться тогда, что она просто так не отстанет. Ария никогда не умела проигрывать.

Вместо того чтобы смириться, она разыграла карту жертвы — впала в «глубокую депрессию» из-за разбитого сердца. И, разумеется, крайним назначили меня. Мой отец и ее мать в один голос заявили, что я растоптал девочке душу.

Они ведь давно всё решили за нас. Наши семьи, наши капиталы — мы суждены друг другу. Слияние активов, мать вашу, а не любовь. Но они забыли спросить меня.

Я думал, она будет отсиживаться в своей шелковой спальне, упиваясь показательными страданиями, но сегодняшнее ее появление пробило дно даже по ее меркам.

Не было еще и восьми утра, когда я приехал в клинику к отцу. Выхожу из лифта — и вот она. Стоит посреди коридора. Зареванная, показательно покусывает нижнюю губу, заламывает руки с идеальным маникюром. Она бросилась ко мне, защебетала слова сочувствия, но я не идиот.

Я прекрасно видел фальшь за ее влажными ресницами. Ей было глубоко плевать на моего отца, на его инсульт, на всё это дерьмо. Для нее это был просто тактический ход, идеальный повод влезть в мое личное пространство, сыграть на моей уязвимости.

А потом она сделала свой коронный выпад — внезапно повисла на моей шее, прижимаясь всем телом в театральном порыве «прощания» и «поддержки».

И именно в эту гребаную секунду в коридоре появилась Киана.

Я увидел, как она замерла. Увидел, как заледенело ее лицо. И то, что мелькнуло в ее глазах — темное, колкое, неприкрытое чувство собственничества, — ударило меня током.

Ревность. Она ревновала.

Это было совершенно не к месту, коридор больницы — худшая локация для любовных драм, но, проклятье, я поймал от этого больное, извращенное удовольствие. Я хотел, чтобы она смотрела. Хотел, чтобы ее это задевало так же сильно, как меня задевает каждое ее дыхание.

И вот сейчас, стоя на улице, вдыхая остывающий вечерний воздух, я смотрел на погасший экран телефона. Гудки, перешедшие в мертвую тишину после того, как она сбросила вызов, резали по натянутым нервам. Внутри скручивалась стальная пружина.

Я хотел услышать ее голос. Но еще больше — до зубовного скрежета — я хотел ее увидеть.

И я не собирался торчать здесь, гадая, что там происходит.

Тишина в особняке Ковингтонов всегда стоила дорого. Но сегодня, когда я переступил порог, она была другой. Мертвой. Звенящей, как вакуум за секунду до того, как ударная волна разнесет все в щепки. Я взлетел на второй этаж, перешагивая через две ступеньки, и без стука распахнул дверь в спальню Кианы.