Медсестра закончила, дежурно улыбнулась мне и бесшумно выскользнула за дверь. Мы остались одни.

— Тэтчер, — голос отца звучал глухо, с легкой шепелявостью, которая бесила его самого больше, чем сама болезнь. — Что с «Вандербилт-групп»?

Я чуть наклонился вперед, опираясь локтями о колени и сцепив пальцы в замок.

— Слушание отложили, — ровно ответил я. — Адвокаты истца подали ходатайство о переносе. Я всё уладил. Тебе не о чем волноваться.

— Ты пересмотрел их налоговые декларации за четырнадцатый год? Я говорил тебе…

— Я пересмотрел всё, пап. С четырнадцатого по двадцать первый, — перебил я, стараясь звучать мягко, но твердо. — Фирма на плаву. Я взял управление на себя, пока ты здесь. Сосредоточься на том, чтобы восстановиться, ладно? Работа никуда не денется.

Отец недовольно поджал губы. Ему не нравилось отдавать вожжи. А мне… мне было плевать на диплом последнего курса, на мою недописанную практику. Я был готов похоронить себя в бумагах его конторы, лишь бы эта дурацкая линия на мониторе продолжала пикать.

— Доктор сегодня был очень разговорчив, — я поднял на него тяжелый взгляд. Мой голос похолодел. — Сказал, что ты сидишь на бета-блокаторах уже полтора года.

Отец отвел взгляд к окну.

— Какого черта, пап? — я подался вперед, чувствуя, как внутри закипает глухая, удушливая ярость. — Почему ты молчал? Почему я узнаю о том, что мой отец разваливается на куски, от лечащего врача в гребаной реанимации⁈

— Не хотел… разводить драму, — медленно, с расстановкой произнес он. — Думал… справлюсь. Это просто усталость.

— Справишься? — я горько усмехнулся, обведя рукой палату. — Мы же с тобой партнеры, пап. Мы семья. Почему ты решил, что должен тащить это один, пока не свалишься замертво?

Отец отвел взгляд к окну.

— Прости, Тэтч. Я… я ошибся.

Ошибся.

Одно короткое слово, от которого мне захотелось просто закрыть глаза и медленно съехать по стене на больничный линолеум. Тот первобытный, парализующий страх, который сковал меня, когда я увидел его без сознания, всё еще сидел где-то под ребрами, царапая легкие.

— Я в норме, сынок, — тихо, но твердо произнес он. — Ковингтонов так просто не возьмешь. Иди. Уже вечер. Тебе нужно отдохнуть.

Я долго смотрел на него. Потом кивнул, поднялся с кресла и вышел из палаты, не прощаясь.

Автоматические двери больницы разъехались, впуская в легкие прохладный вечерний воздух Сиэтла. Я достал из кармана пачку сигарет, выбил одну и закурил, глубоко затягиваясь.

Как же давно я не курил. Года три, наверное. Я вообще не курю, презираю эту бессмысленную привычку терять контроль над собственным здоровьем. Но у меня была своя слабость — я всегда срывался в моменты, когда мир летел в пропасть.