— Ты моя кровь! — выплюнул он, ударив свободной ладонью по стеклу. Звук получился глухим, жалким.

Его хваленый, изощренный интеллект бился в агонии. Он привык управлять, манипулировать, дергать за невидимые ниточки, зная слабости каждого человека в комнате. Но сейчас он тянул за нити, а они оставались в его руках безжизненными обрывками.

— Кровь. Да. Биологическая случайность, — я чуть подался вперед, сокращая дистанцию, и посмотрел прямо в его лихорадочные, воспаленные глаза. — Это единственная причина, почему я вообще приехал сюда, а не отправил факс. Но я не твой адвокат,Норвуд . Я не стану искать лазейки. Я не буду оплачивать никакие апелляции.

Кадык отца судорожно подпрыгнул. Паника окончательно прорвала броню, затапливая его глаза животным ужасом.

— Тридцать лет, — произнес я. Не как угрозу. Как зачитанный медицинский диагноз. Неоспоримый факт. — Твоя новая, единственная реальность. Привыкай к оранжевому.

Я неторопливо поднялся. Металлические ножки стула с мерзким, царапающим скрипом проехались по линолеуму, и этот звук заставил отца вздрогнуть, словно от удара током.

— Тэтчер! — его голос сорвался на откровенный, унизительный визг. — Ты вот так, просто уйдешь⁈ Ты бросишь меня здесь⁈

— Мы еще увидимся, — я не стал вешать трубку на рычаг. Я просто положил ее на стол, динамиком вверх, позволяя ему переварить каждое сказанное слово. — Может быть. Через пару лет. По крайней мере, мне не придется нанимать детектива, чтобы узнать, где ты.

Я развернулся и пошел к выходу. Сквозь дешевый пластик трубки, оставленной на столе, я еще несколько секунд слышал сорванный, жалкий крик Норвуда Ковингтона.

Он звал, проклинал, сыпал угрозами и умолял. Этот звук цеплялся за мою спину, как репейник, преследуя меня по стерильным коридорам, пока за мной наконец не лязгнули тяжелые стальные двери шлюза.

Когда я шагнул на парковку, на плечи тут же рухнула тяжелая, удушающая жара. Июльское солнце безжалостно плавило асфальт, превращая воздух над раскаленными крышами машин в дрожащее, густое марево.

Запахло бензином, плавящейся резиной и пересушенной землей. Я закрыл глаза, запрокинул голову и втянул этот плотный, обжигающий легкие кислород полной грудью.

Дышать без чужой удавки на шее оказалось чертовски приятно. Внутри меня царила абсолютная, звенящая пустота. Ни пульсирующего гнева, требующего выхода. Ни липкого сожаления, тянущего на дно.

Только выжженная дотла, стерильная чистота. Пепел империи Ковингтонов расплавился на этом июльском солнце. Но прежде, чем эта чистота станет абсолютной, мне нужно было выскоблить последний грязный след.