— Огромная.

Зейн выпрямился на стуле — медленно, как пружина, которую сжимают перед тем, как отпустить.

— Хорошо. Что она написала?

Тэтчер наконец посмотрел на него. Прямо. И что-то в его лице изменилось — не злость, не раздражение, а нечто более холодное, более фундаментальное, будто он давно ждал этого вопроса и хранил ответ как нож в рукаве.

— Я попросил её, — сказал он размеренно. — Сообщать мне, если ты появляешься рядом с Кианой.

Тишина.

Я почувствовала, как у меня внутри что-то одновременно сжалось и оборвалось — стыд, злость, и под этим всем — странное, непрошеное тепло, которое мне совсем не хотелось сейчас испытывать.

— Прости, что? — переспросил Зейн. Голос стал тише. Опаснее.

— Ты прекрасно расслышал.

— Ты установил за мной слежку. — Зейн произнёс это медленно, будто пробовал слова на вкус, проверял, насколько они отвратительны. — Через её подругу.

— Я не за тобой слежу. — Тэтчер шагнул от окна, на полшага, не больше, но этого хватило, чтобы воздух в кухне стал плотнее. — И я вроде бы говорил тебе держаться от Кианы подальше.

Зейн посмотрел на него с тем выражением, с каким смотрят на человека, который вдруг заговорил на незнакомом языке и ждёт аплодисментов.

— Не тебе решать. Я буду в её жизни, пока она сама мне не скажет уйти. Лично. Без переводчика.

— Не переживай. — Тэтчер произнёс это почти мягко. — Она бы уже сказала. Просто боится.

Что-то в лице Зейна дрогнуло — быстро, как отражение в воде, которую задели локтем. Не злость. Точнее, не только злость. Что-то острее, что живёт под злостью.

— Боится? — Он усмехнулся. — Меня?

— Тебя. Киана в курсе,

Зейн замолчал. Одна секунда. Две.

Они говорят обо мне так, будто меня здесь нет. Как будто я не слышу каждое слово. Как будто мне не нужно дышать, пока они это делают.

— Конкретнее, — сказал Зейн.

— В курсе, что ты насильник.

Вот оно.

Тэтчер сказал мне об довольно коротко, без лишних деталей. И я не знала, верить ли. Не знала, откуда он знает. Не знала, не придумал ли он это — не со зла, а просто потому, что видит во всех угрозу, которой нет.

Но теперь я смотрю на Зейна.

И что-то в том, как он замолчал — не возмущённо, не искренне, а именно так, как молчат, когда нужно выиграть секунду, что-то в этом молчании скользит у меня под кожей и оставляет след.

Зейн засмеялся.

— Это что сейчас было? — Он посмотрел на Тэтчера с видом человека, которому рассказали плохой анекдот. — Ты хоть понимаешь, что…

— Первый курс. — перебил его Тэтчер. — Вечеринка в феврале. Помнишь?

Зейн улыбнулся.

Это была худшая из его улыбок — узкая, нервная, с белыми краями.