— Кто-то балуется. Дорвался какой-то школьник до радиоключа и долбит чушь всякую… Или военные на полигоне друг другу семафорят… Выключай от греха подальше, — проявил рассудительность Габышев.
Дальше я уже подслушивать не стал и от всей души постучал в дверь.
— Тук-тук! Хозяева!
— Кто там? Входите, открыто!
Я и вошёл. Картина — ну чисто охотники на привале! Габышев в самом углу, в кресле, накрытом обрезком ковровой дорожки. Седой, с иссиня-чёрными прядями симпатичный дядька, похожий то ли на пирата, то ли на испанского конкистадора — за обшарпанным столом, на котором тесно было от разнокалиберных бутылок с жидкостями самого разного оттенка: от жёлтого до почти чёрного. Невысокий, щуплый и лысоватый мужчина в очках и с наушниками на шее склонился возле какой-то шайтан-машины с кучей тумблеров, крутелок и надписей на немецком языке. Наверное, та самая станция.
— О! — Габышев попытался привстать, но сила притяжения неумолимо вдавила его в кресло. — Гера! Гера — это мои друзья, Мих-Мих… То есть — Михаил Михайлович. И Сан-Сан, то есть — Александр Александрович! Это Гера — тот парень, с которым мы «Урал» тащили! Не человек — золото! А у нас тут…
Лицо этого самого «пирата» Мих-Миха показалось мне смутно знакомым, и я напрягся — откуда у меня знакомые в Талице в это время? Хотя, Соломин-то каким-то чудом тут оказался, так что… Но память тут же подсунула портрет французского актёра по фамилии Ланвен — он сейчас был молод и активно снимался, но потом, в моё время — ну вылитый Мих-Мих! Только Мих-Мих — какой-то более суровый и массивный, что ли? Или всё-таки я где-то его уже видел?
— Заседание клуба сомелье? Наслышан, наслышан, — мы пожали друг другу руки. — Но и не знал, что вы и вправду — дегустируете, а не…
— Не пьянствуем? Вот! — поднял вверх палец Габышев. — Нет пророка в своём отечестве! Мы, между прочим, пытаемся интродуцировать в полесских реалиях винные сорта винограда! А ещё — сидровые яблони! А из сидра можно делать кальвадос… Хочешь кальвадос, Гера? Мы у Блюхера перегоняли, земля ему пухом! Вот кто был бескорыстным служителем Бахуса — так это Блюхер!
Мужики от разглагольствований овцевода из Комарович явно расслабились. Напряжение, витавшее в воздухе сразу после моего появления, можно было легко объяснить: только что говорили о политике — и вдруг кто-то стучится в дверь! Для советского человека такой стук мог означать массу неприятностей. Хотя сталинские времена давно прошли, шуточки и страшилки про товарища майора и чёрные воронки в массовом сознании закрепились надолго.