И каким таким боком к этой великой миссии можно приплести румынского ублюдка, который уже много лет учит детей и внуков тех, кого он сжигал заживо тридцать или сорок лет назад, петь «Марсельезу»?

— Соломин, а как фамилия учителя французского, ну, этого Михаила Михайловича?

— Алибеков. Михаил Михайлович Алибеков. А что? Что приснилось-то, Гера? Про француза этого что-то?

— Ага… — мрачно сказал я. — Считай — у меня есть подозреваемый, но нет доказательств. Пока нет.

Запрос в тот самый архив составить теоретически было можно. Особенно, если это сделает кто-то типа Гериловича. Или даже — типа Соломина. Да и вообще — вырос над собой Гера Белозор, есть ему у кого протекции попросить… Теперь его не выпнуть из секретных фондов как нашкодившего щенка…

— Ого! — откликнулся Олежа. — Так что, сон в руку был? Это из этих твоих штучек, получается?

— Получается. В общем — к Альбеску этому… То есть — к Алибекову, хорошо бы присмотреться повнимательнее. Копнуть поглубже… Откуда взялся, где образование получал, кто его на работу устраивал, что в годы войны делал. Ты у нас сыщик, тебе виднее — как это делать. А я вот подсказок накинуть могу. Зацепок.

— Ну, это завтра, — кивнул Соломин, глядя на меня с неким нездоровым любопытством. — Завтра займёмся. Сегодня у нас волки на очереди. И леший!

— Леший да, — согласился я. — С лешим надо что-то решать.

* * *

— За рва дубля у Сахащика купил, — сказал Петрович, стаскивая из кузова УАЗика ящик, на котором я и дремал. — Прошлый год у Стрижака за корок сопеек брал, а тут — рва дубля! С жолой гопой Сахащик меня оставить хочет…

При этом он фомкой ловко отковырял крышку, и завоняло так, что мы с Соломиным отбежали в сторону.

— Шо это за стерва так воняет? — возопил майор.

Она и была: стерва в исконно-русском понимании — это туша павшего животного. Козла в данном случае… Полтушки.

— Щас я вот это вот обсмалю, а потом кто-то из нас повелосипедит по лесу и за собой это вот потаскает на верёвке. А потом вокруг сторожки закольцуем — как пить дать серые по нашу душу придут!

— Чур, не я, — как маленький сказал Соломин и сложил руки крестиком перед лицом. — Я на велосипеде не умею.

— И не я, — как нечто само собой разумеющееся отметил Гумар. — Я старый, у меня колени.

— Охренеть теперь! — развёл руками я. — И по хрен, что на велосипеде я миллион лет не катался?

Петрович только отмахнулся:

— Не, на велосипеде оно как с бабой: один раз получилось — потом не разучишься! Хотя… — и почесал подбородок задумчиво, а потом снова махнул рукой. — Так или не так — всё одно ты тут самый здоровый, вот и повелосипедишь! Далеко не удаляйся, по опушке помотыляй и назад — к дамбе!