— Для начала, давай прежде чем ты решишь бить меня сковородкой по голове, хватать детей и эвакуироваться в Мурманск, я со всей большевистской прямотой заявлю, что люблю тебя сильнее всего на свете… — но на всякий случай я отодвинулся.

— Дурак! — она привстала, потянулась над столом ко мне и крепко поцеловала. А отстранившись, сказала: — Рассказывай!

— Ну, в общем, мы в две тысячи двадцать втором году… — я на секунду затормозил, и подумал, что всё это можно представить несколько менее жестко и при этом — не покривив душой. — Нет, не так. Всё началось с того, что за несколько дней до того, как я встретил в бане белозоровского дома прекрасную незнакомку, мне довелось проснуться за своим рабочим столом в редакции. И я с ужасом обнаружил, что в башке моей уживаются целых две памяти! Непосредственно Геры Белозора, вот этого типа, бренное тело которого ты наблюдаешь перед собой, и ещё одного — парня из две тысячи двадцать второго года, который работал с этим самым Белозором в редакции сорок лет спустя!

— Ты к психиатру почему сразу не обратился? — поинтересовалась Тася, зачерпнула из баночки мёду (гостинец от Петровича) и положила в чашку с ромашковым чаем.

— Были такие мысли, но потом случилась эта история с браконьерами. Белозор ни черта не знал про лагерь в Смычке. А парень из двадцать первого века — знал. Туда экотропу проложили и экскурсии ходили года эдак с две тысячи пятнадцатого. Вот я сложил то и другое, сделал вид, что узнал информацию от деревенских, и навёл Привалова с Соломиным на браконьеров… А когда всё получилось — то подумал, что могу наворотить тако-о-о-ого!

Таисия позвенела ложечкой о стенки чашки, изобразив внутри что-то вроде ромашкового водоворота, и положила её на стол.

— У тебя есть раздвоение личности? — спросила жена.

— У меня нет раздвоения личности, — ответил я. — Я — Гера Белозор, который помнит жизнь журналиста из будущего. Точнее — уже не из будущего. Того будущего уже не будет, это совершенно точно известно.

— Ого! — сказала она.

— Ага. Машеров погиб четвёртого октября одна тысяча девятьсот восьмидесятого, Афганская война закончилась выводом советских войск в восемьдесят девятом, Союз развалился в девяносто первом, — вывалил я. — А Чернобыльская атомная электростанция взорвалась в восемьдесят шестом, но теперь, надеюсь, не взорвётся…

— Так это ты потому под Смолевичи ездил? — глаза Таси стали как блюдца. — А Машеров…

— В курсе. Я всё что вспоминал — записывал, и папочку ему передал. Конечно, они сверяли и проверяли, но после пары-тройки совпадений решили, что со мной лучше дружить и опекать… А то мало ли — я не всё в папочку написал?