Пётр согласился с улыбкой и просидел смирно целых два часа. Но рисунок не вышел. Такого с Верой не случалось никогда. Рука, что возвращала лица осыпавшимся фрескам, на живом, здоровом, прекрасно освещённом лице спотыкалась, как на льду. Линии ложились правильно, но они никак не складывались. Сходство было и не было. К концу второго часа на листе сидел безупречно точный незнакомец.

– Не выходит, – сердито призналась Вера, разглядывая лист. – Простите. Вы какой-то… Вас как будто много, и все позируют мне по очереди.

– Мне это уже говорили, – легко рассмеялся Морозов и попросил рисунок себе на память о прекрасных двух часах с чудесной художницей.

Лист он сжёг тем же вечером, дома, в печке, внимательно, до пепла, как сжигают улику. Рука реставратора Верочки Яковлевой не спотыкалась. Рука реставратора нащупала под маской шов, и начала, сама того не зная, его распускать. Времени оставалось меньше, чем он рассчитывал.

Сны Веры тем временем становились настойчивее. Чёрная площадь. Коридор с фресками. Высокий силуэт, от которого не страшно. И имя, которое она помнила, но забыла, ближе с каждой ночью.

Как-то стоя в очереди за керосином, Вера увидела человека в длинном чёрном пальто. Мужчина стоял через дорогу, абсолютно неподвижный, и смотрел на Веру так, что очередь, керосин и весь тридцать седьмой год на мгновение исчезли. К ней рвануло огромное, тёплое узнавание, и она не понимала, что ей с ним делать.

Грохот полуторки, вылетевшей из-за угла, заставил её встрепенуться, но отскочить Вера уже не успевала. И тогда чья-то рука сдёрнула Веру с мостовой за секунду до колёс, а когда она обернулась, через дорогу уже никого не было.

Вечером она рассказала об этом происшествии Петру, сама не зная зачем, просто он был единственным, кому рассказывали такое.

Куратор выслушал её очень внимательно.

– Вам нужно отдохнуть, Вера Николаевна, – сказал он мягко. – Вы переутомлены. Эти необычные сны… Я обязательно выхлопочу вам путёвку. Обещаю.

А через три дня, аккурат перед её отпуском, фрагменты «культового комплекса» затребовали к немедленной утилизации, и Вере разрешили, в порядке исключения, по личному ходатайству куратора, выделить сутки на финальную фиксацию. Работать пришлось в высоком зале хранилища, на дощатых лесах под потолком, где были развешены для просушки самые крупные куски.

Она поднялась наверх. Внизу, у рубильника, остался только Морозов, он сам вызвался посветить и подстраховать Веру.

– Пётр Иванович, – окликнула Веру сверху, – а ведь я почти вспомнила. Имя. Из снов. Смешно сказать, кажется, если произнесу его вслух, что-то…