– Нет, – прошептала Мира.

Всего лишь романтическое клише, то же самое, что миллионы людей говорят друг другу «я тебя люблю» на разных языках и в разных странах. Так говорят. Так говорят. Так говорят.

Мира повторяла это себе, пока чистила зубы, пока гасила свет, пока лежала в темноте рядом с его ровным дыханием.

Ночь выдалась беспокойной. А под утро пришёл сон.

Так хорошо знакомый ей Чёрный дворец, но в этот раз не было никакой церемонии.

Та, другая Мира, лежала на каменном полу зала с алтарём, там же, где стояла невестой. Тело её было неподвижным и бездыханным. И по холодным каменным плитам от него медленно расползалась тёмная, блестящая в свете свечей лужа.

Мира смотрела на собственную смерть сразу отовсюду, и из мёртвого тела, и со стороны, невидимым свидетелем, и не могла ни крикнуть, ни отвернуться от этого зрелища.

Над телом склонился мужчина. Жених со светлыми волосами.

Он поднял голову и лицо его стало меняться. Черты сдвигались, перестраивались, как воск над огнём, обретая новую форму, будто под одной маской всегда жила другая, а под другой – третья.

Над мёртвой той первой Мирой, в луже её крови, склонялось лицо с тёплыми карими глазами и аккуратной проседью на висках в светлых волосах. Знакомая, обаятельная, располагающая улыбка, которую она видела сегодня за ужином. И в Новый год у камина. Видела каждый день последних недель.

Шаховской улыбался над её мёртвым телом безмятежно и удовлетворённо, как улыбается тот, кто наконец достиг цели, к которой шёл бесчисленные века.

А потом он наклонился ещё ниже, к самому уху бездыханной женщины, и прошептал что-то, но слова, которые Мира отчаянно пыталась разобрать, она так не и не смогла услышать. Вероятно, кто-то этого не хотел. И её берегли от этого знания. Вот только её ли?

Ленинград, 1937

Запятьдесятс лишним лет до рождения Миры

Вера Яковлева, двадцати шести лет, реставратор живописи, руки в несмываемой краске, характер, по выражению завфондами, «не по штатному расписанию», умела одно, зато лучше всех в мастерских – возвращать лица.

Реставратору Верочке Яковлевой несли самое безнадёжное: холсты в плесени, фрески, снятые со стен церквей, которые уже разобрали на кирпич. Официально это называли – «фиксация памятников культового искусства перед утилизацией».

В марте ей привезли из экспедиции фрагменты росписей, где, по описи, «до XII века предположительно располагался неустановленный культовый комплекс». Штукатурка крошилась в руках, краска держалась чудом. Но на третьем фрагменте Вере удалось расчистить мужские тёмные глаза.