Он позволил себе последнюю секунду прощания с правилом, с прежним собой, с тем порядком вещей, в котором прожил вечность.

А потом произнёс вслух, то ли себе, то ли древним силам, которые призвал, то ли врагу, который в эту самую минуту готовил новый удар.

– Я обещаю, что нарушу правило один раз. Только один.

XIVвек

Мор пришёл в город по реке с баржей зерна. И за первую неделю Смерть провёл через границу больше душ, чем за предыдущие десять лет. Он работал дом за домом, день и ночь. Впрочем, день и ночь смертных давно слились для него в одно серое «сейчас». Город закрывал ставни, жёг можжевельник, рисовал кресты на дверях и дышал через раз.

Навстречу Смерти бесстрашно выходила только лишь одна женщина, и когда он видел её, сам не зная почему, начинал улыбаться.

Её звали Агнешка, старая травница с окраины, костлявая, быстроногая, с вечно обожжёнными о котелок пальцами. От мора её травы не спасали, и она это знала лучше всех. Поэтому просто сидела с умирающими, давала надежду, не оставляла одних, держала за руки, поила водой с мятой, не от болезни, для вкуса, чтобы последний глоток не вышел горьким и сухим. Разговаривала с умирающими до самого конца, и ещё немного после, на всякий случай, вдруг души всё слышат.

Смерть впервые заметил Агнешку на третью неделю мора, в доме кожевника, где умирали все шестеро детей. Он пришёл за старшей дочерью и увидел, что у постели сидит старая женщина, держит девочку за руку и рассказывает о том, какая за рекой в этом году уродилась земляника, и как сладко им будет, когда они её соберут и съедят.

Девочкина нить истончилась и порвалась на слове «земляника». Душа вышла лёгкой, не выдранной из тела ужасом, а выскользнувшей, как выскальзывают из натопленной избы в летнюю ночь.

Травница закрыла девочке глаза, обернулась в его сторону, в пустой угол, где он стоял и сказала сердито:

– Мог бы и подождать до конца про землянику. Две минуты у тебя было.

Смерть замер. За триста лет с мастерской в Чёрном граде, с того «подожди, мне осталось доделать глаза» никто не говорил с ним так. Он всмотрелся в травницу по-настоящему, глубже кожи и костей, туда, где у смертных хранится то единственное, что он умел узнавать безошибочно.

И узнал.

Душа была та же. Обкатанная новой жизнью, одетая в чужое лицо, без единого воспоминания, но та же самая, как та же река подо льдом только другого года.

Смерть нашёл её уже в третий раз. И в третий раз, так поздно: не девочкой, не девушкой, а взрослой, сложившейся, вросшей в свою жизнь. Он опять опоздал к началу. Тот другой, следивший за её перерождениями так же неотрывно, как он сам, всегда узнавал первым. Но здесь, в вымирающем городе, того пока не было. Пока.