– Ты понимаешь, что делаешь?! – Лев пятился к дальнему выходу, и его голос срывался на крик. – Есть пределы даже для нас! Ты потеряешь себя! Ты всё уничтожишь!

– Тогда я готов потерять себя, – не отрывая взгляда от Миры, ответил Марк.

Лев не дождался полуночи. Прижимая ладонь к светящейся ране на щеке, он растворился в темноте. Изгнанный из этой зимней ночи, из этого замысла, из жизни, которую считал почти своей.

Кровь под ладонями Марка замедлялась. Дыхание Миры, ещё минуту назад почти неразличимое, выравнивалось. Всё ещё слабое и неровное, но он было. Он делился с ней своей кровью до тех пор, пока не почувствовал, что она справится до прихода смертных врачей, она дождётся. Марк взял её телефон, и вызвал скорую, затем перенёс Миру ближе ко входу, чтобы её сразу нашли и вернулся в ангар за Соней. Подруга Миры была в глубоком обмороке, но дышала ровно и спокойно. Тёплая зимняя одежа защитила от порезов и серьёзных травм, осколки порезали только руки. Марк отнёс ко входу и её, положил рядом с Мирой, и успел отойти в тень ангара до того, как взвыли сирены.

Марк неподвижно стоял и смотрел, как девушек грузят в машину скорой. Как полицейские оцепляют ангар. И чувствовал то, чего не чувствовал никогда за тысячу лет. Если бы он знал, как это называется, но он пока не знал. Это была человеческая усталость в ногах и плечах, такая какой не бывает у Смерти.

Марк шёл за скорой до больницы, невидимый для людей, и ему казалось, что он поднимается в гору, он никогда не задыхался, когда хотел скрыть себя от смертных, но сейчас весь его лоб покрывала испарина.

Он простоял у операционной все критические часы. К утру, когда стало ясно, что Мира будет жить, он попытался привычно раствориться в тени переулка и не смог с первого раза.

«Цена выше, чем я думал», – понял он, прислонившись к холодной стене, как обычный смертельно уставший человек.

Но настоящий счёт ему предъявили позже.

На третий день, сидя у её постели в часы, когда палата пустела, он смотрел на спящую Миру и по старой привычке потянулся памятью туда, куда возвращался тысячу лет каждый день, туда где она смеялась, и им было хорошо вдвоём, и она впервые произнесла его имя.

И ничего не нашёл в своей памяти. Там, где тысячу лет звучал её голос, где на него с любовью смотрели её глаза, и её шепот, на месте всех важных слов, что они сказали друг другу была гнетущая тишина.

Марк сидел неподвижно очень долго. Потом осторожно будто касаясь растянутой связки на лодыжки потянулся к другому воспоминанию к цвету её глаз в той первой жизни. Он помнил, что любил этот цвет. Помнил, что сравнивал его с чем-то. Но с чем он и не вспомнил.