Чёрный Град, зеркальный камень-алтарь и свадебное платье. Нож, сотканный из боли и теней. Она умирала, глядя в лицо тому, кому верила.

Следующая жизнь. Другой век, другое имя, тёмная вода, смыкающаяся над головой, и на берегу человек, который «пытался спасти». Она узнала это участливое лицо.

Ещё жизнь, лихорадка, душная комната, лекарь с мягким голосом, поивший её «целебным» отваром. Сразу без остановки горный обвал, и попутчик, отступивший на шаг за секунду до…. Ещё. Ещё. Ещё.

Смерть за смертью, век за веком, и в каждой она доверялась, и в каждой не успевала понять, и в каждой где-то рядом, всегда чуть-чуть не успев, был Марк, приходивший на пепелище её очередной жизни, чтобы отвести к новому воплощению. За всю тысячу лет, у них на двоих был только краткий миг перехода. Чтобы проститься, чтобы вспомнить клятвы.

– Мира! Мира, дыши. Смотри на меня. Дыши.

Она поняла, что задыхается. Монитор рядом зашёлся частым писком. Марк держал её ладонь, и она вцепилась в его запястье другой рукой, чтобы удержаться, ни сорваться в лавину нахлынувших воспоминаний и не погибнуть в ней.

– Я думала, – с трудом выговорила она, по её щекам текли слёзы. – Что я вспомню дворец, огни и нас. А я вспомнила, как умирала. Каждый раз, Марк. Я помню каждую. Женщину, которая утонула. Девочку с лихорадкой. И ту женщину, что сорвалась в ущелье. Художницу, под которой разом подались леса. Слишком поздно. Они все – я, и я ни одну из них не уберегла. Я приводила его к себе сама. Каждый раз сама открывала перед ним дверь нараспашку. Прости меня.

– Нет. – Марк наклонился к ней низко-низко. – Вина лежит на том, кто лгал. И на том, кто проглядел лжеца. А это я. Но не на тех, кто верил. Доверие – не преступление, Мира. Оно единственное, что он так и не смог у тебя отнять, сколько ни убивал. Ты понимаешь? Тысячу лет он стирал тебя, а ты каждый раз рождалась способной верить. Это не слабость, которую ты не уберегла. Это ты настоящая.

Боль не куда не уходила, лишь укладывалась в сознании год за годом, жизнь за жизнью. Тяжело и ненадёжно, но Мира уже могла по ним ступать, не боясь провалиться. И под всеми смертями, на самом дне памяти, обнаружилось то, ради чего стоило перекопать этот тысячелетний могильник.

Вечерний Черный град. Огни, загорающиеся вдоль набережной, снизу вверх, как просыпающиеся наоборот звёзды. Тёплая рука на её плече. Нелепая, чудовищно несмешная шутка, и собственный смех, звонкий, до слёз. Разговоры у окна про вечность, которая пугала её тогда куда меньше, чем следовало.

И имя.

Ни «Смерть», ни титул «Владыка», ни «Хранитель Границы», как звали его склонявшиеся придворные. Другое имя, которое она произносила шёпотом, среди ночи, только для него. Их общая тайна, и даже тысяча лет забвения не растворила её до конца, а лишь спрятала на самое дно.