— Кстати, Дима.

— Фотограф?

— Да.

— Что с ним?

Я пожимаю плечами.

— Не знаю. Интересный человек.

— Это комплимент?

— Скорее наблюдение.

Вера улыбается.

— Продолжай.

— Он говорит всё, что думает.

— Опасная привычка.

— Зато честная.

Я невольно улыбаюсь, вспоминая его.

— Представляешь, фотографирует кофейные стаканчики для документации проекта.

— Искусство требует жертв.

— В основном бумажных стаканчиков.

— И что тебе в нём нравится?

Я задумываюсь.

Ответ приходит почти сразу.

— Он не притворяется.

Вера кивает.

Будто именно это и ожидала услышать.

— Хорошее качество.

— Да.

Некоторое время я кручу чашку в руках. Потом говорю:

— Он сказал одну вещь.

— Какую?

— Что быть наблюдателем иногда очень одиноко.

Вера задумчиво смотрит на меня.

— Это честно.

— Очень.

Я смотрю на отражение лампы в чае.

— И почему-то мне это запомнилось.

— Потому что ты понимаешь, о чём он.

Я медленно киваю. Три года. Три года я жила именно так. Смотрела на людей со стороны. Видела. Понимала. Но почти не участвовала.

— Да, — тихо говорю я. — Понимаю.

— А теперь?

Вопрос повисает между нами. Я думаю. Недолго.

— Теперь я участвую.

— В чём?

— Хотя бы в набережной.

Вера улыбается. Тёпло. По-настоящему.

— Хорошее начало.

Домой я возвращаюсь поздно. В вагоне метро почти пусто. Несколько человек сидят на расстоянии друг от друга, каждый погружён в собственные мысли. За окнами мелькает темнота тоннеля, и поезд размеренно покачивается на рельсах.

Я думаю о папке. Она существует. Теперь уже бессмысленно делать вид, будто нет. Я знаю это. Вера знает это. Наверное, если быть честной до конца, содержимое папки мне тоже известно. Там лежат мелочи. Те самые мелочи, которые почему-то оказываются тяжелее больших событий. То, что он сказал на набережной. То, как он работает с командой. То, что молчать рядом с ним оказалось неожиданно легко. То, что он приносит про потерянную перчатку. Ничего особенного. Ничего такого, что можно было бы предъявить как доказательство. Но именно из таких вещей обычно и складывается всё остальное.

Я аккуратно убираю их в папку. Одну за другой. Потому что достать их оттуда означает начать другой разговор. Не с ним, с собой. А это гораздо сложнее. Достать папку значит разрешить себе задать вопрос: возможно ли что-то? Разрешить себе подумать об этом. Разрешить себе надеяться. А надежда всегда требует открытой двери. И открытого сердца. А если дверь открыта, её можно захлопнуть. Если сердце открыто, его можно ранить. Я слишком хорошо знаю эту цепочку. Слишком хорошо. Поэтому пока просто смотрю на неё издалека. Как на мост, который вижу, но ещё не готова перейти. Может быть, однажды перейду. Может быть, никогда. А может быть, стою у самого начала уже давно и просто убеждаю себя, что всё ещё нахожусь на берегу.