— Чего?

Он усмехается. Не весело. Скорее устало.

— Что ты не ответишь.

Я жду продолжения. Оно приходит через несколько секунд.

— Или ответишь один раз. И на этом всё закончится.

За окном снова вспыхивает салют. На этот раз синий. Его свет скользит по стеклу и исчезает.

— А так не закончилось?

Павел долго смотрит на кружку.

— Пока я молчал, оставалась неопределённость.

— То есть?

Он качает головой. Будто ему самому не нравится то, что придётся сказать.

— Пока я не спросил, существовала вероятность любого ответа.

Я понимаю раньше, чем он договаривает. И именно поэтому становится неприятно. Потому что понимаю.

— А если бы спросил, осталось бы только то, что есть на самом деле.

— Да.

— Это эгоизм.

— Да.

Он отвечает сразу. Без защиты. Без оправданий. Просто соглашается.

— Я знаю.

Я смотрю на него. На человека, которого когда-то знала лучше всех. На человека, которого потом перестала знать совсем. И на человека, который сейчас сидит напротив меня. Третьего. Не того и не другого. Какого-то нового.

— Ты боялся потерять даже то, чего уже не было.

Он поднимает взгляд. В его глазах мелькает что-то болезненное. Почти незаметное.

— Да.

Я опускаю глаза в чашку. Некоторое время мы сидим молча. Потом вдруг слышу собственный голос:

— Это я понимаю.

Теперь уже он смотрит на меня удивлённо.

— Что?

Я усмехаюсь. Невесело.

— Папку.

Он хмурится.

— Какую папку?

— Неважно.

Я качаю головой.

— Просто... когда что-то закрыто, можно не знать, что внутри. Можно строить любые версии. Любые объяснения. Любые сценарии.

Я провожу пальцем по краю кружки.

— А открыть — значит увидеть то, что есть на самом деле.

Павел молчит. Очень внимательно.

— Поэтому я понимаю неопределённость.

Поднимаю взгляд.

— Это не делает правильным то, что ты молчал четыре месяца.

— Я знаю.

— Но понимаю.

И впервые за весь разговор его плечи будто слегка расслабляются. Совсем немного. Будто он перестаёт ждать удара. Но именно в этот момент внутри меня возникает другой вопрос. Вопрос, который я не собиралась задавать. Совсем. Я открываю рот. Замолкаю. Потом всё-таки спрашиваю:

— Павел...

Он смотрит на меня.

— Да?

И внезапно я понимаю, что ответ на этот вопрос может изменить слишком многое. Поэтому несколько секунд просто смотрю на него, не решаясь продолжить. А за окном над новогодней Москвой один за другим расцветают огни салютов. И кажется, что весь город замер вместе со мной в ожидании того, что будет сказано дальше.

Вопрос вертится в голове уже давно. Наверное, с того самого разговора в коридоре. Просто раньше я не позволяла себе произнести его вслух. Теперь позволяю. И сама не уверена, зачем.