Я вошла на кухню.
Между нами было шагов десять, мраморный остров, пар от кофе и всё вчерашнее, о чём никто из нас пока не говорил.
— Моя одежда, — сказала я. — Это ты?
— Да.
— Всё?
На этот раз он повернулся.
Лицо было спокойным. Усталость — только под глазами, еле заметная. Значит, спал мало. Или не спал вообще, не знаю.
— Я не трогал тебя, Агата, не волнуйся— сказал он. — Катя по телефону подсказала, где у тебя запасная майка в сумке. Рубашку ты попросила сама. Не помнишь — нормально. Ты была пьяна.
Он не знал обо мне простых вещей и это было понятно. Например, сколько сахара я кладу в кофе. Но почему-то именно ему пришлось учиться стирать мамину льняную блузку с жемчужными пуговицами. Эта неправильная близость ударила неожиданно больно.
Я покраснела так резко, что похмелье на секунду отступило.
— Я просила твою рубашку?
— Ты сказала, что вещи пахнут клубом и предательством.
Господи.
— И ты решил, что это повод устроить прачечную?
— Я решил, что утром тебе будет неприятно надевать грязную одежду.
Он снова повернулся к плите.
Вот так просто. Без пафоса. Без «я спас тебя». Без попытки сделать из блузки подвиг.
— Омлет через минуту, — сказал Артур. — Садись.
— Я не голодна.
— Всё равно сядь.
Я хотела сказать что-то язвительное. Про цербера на кухне. И так далее.
Но в желудке предательски свело.
Я села.
Омлет был красивый.
Я взяла вилку, отломила кусок омлета и не смогла положить в рот.
— Мой отец вообще болен или это очередной спектакль? — спросила я.
Артур не поднял головы.
— О чём ты?
— Не делай вид, что не понял.
Он отложил вилку. Не резко. Аккуратно, как всё делал.
— Сформулируй.
Вот за это его хотелось ударить тарелкой. За ровность. За контроль. За это «сформулируй», будто я принесла ему не свою разрушенную жизнь, а служебную записку с ошибками.
Он посмотрел на меня. Подумал. А потом сказал.
— Я знаю, что Виктор Сергеевич хочет этот брак.
— Как неожиданно. А я, видимо, сама не догадалась, когда он объявил дату.
— Про болезнь я знаю только то, что он сказал вчера.
— Не верю.
— Твоё право.
Я усмехнулась.
— Удобно. Очень по-громовски. Никаких оправданий, никаких эмоций. Просто «твоё право». Ты вообще живой там внутри?
Он промолчал.
И это молчание снова сделало хуже.
Я отодвинула тарелку.
— Ты его человек. Его руки, глаза, водитель, охрана, цербер у двери. Он сказал привезти — ты привёз. Сказал молчать — ты молчишь. Скажет жениться — женишься.
На последнем слове у него чуть сжалась челюсть.
— Хватит, Агата, я не железный.
Голос ударил по кухне резче, чем должен был. Не крик — хуже. Короткий срыв человека, который слишком долго держал ровно чашку, вилку, лицо, себя самого.