Очень заботливо.
Очень бесит.
Я опустила взгляд и замерла.
На мне была его рубашка.
Серая, хлопковая, большая, до середины бедра. Вчера ночью, кажется, меня переодевали. Или я сама? В голове остались только куски: клуб, виски, музыка, Артур в дверях, лифт, чёрная машина, сороковой этаж, его голос: «Спи».
Я не помнила, как оказалась в этой рубашке.
И это было хуже похмелья.
Я встала медленно, держась за спинку кровати. Паркет под босыми ступнями оказался ледяным. На стуле у окна лежала аккуратная стопка вещей.
Моё чёрное платье. Колготки. Бельё, сложенное так осторожно, будто к нему прикасались не руками, а пинцетом совести. Туфли стояли рядом, очищенные от вчерашней клубной грязи.
Поверх стопки лежала мамина блузка.
Кремовый лён, жемчужные пуговицы. Я взяла её и поднесла к лицу.
Пахло стиральным порошком. Чистым, дорогим, чужим. Пятна от виски на рукаве не было.
Он постирал мамину блузку.
Я стояла посреди чужой спальни, босиком, в его рубашке, с маминой вещью в руках и не могла решить, что чувствую. Злость была проще всего. За неё можно было ухватиться, как за перила. Но под злостью было что-то ещё: растерянность, почти боль.
Равнодушие я бы поняла. Приказ — тоже. «Присмотреть за дочерью Виктора Сергеевича, доставить, уложить, утром вернуть» — в это Громов вписывался идеально.
А вот выстиранная блузка не вписывалась.
Сняла его рубашку, быстро, не глядя на своё отражение в стекле окна. Оделась в своё: бельё, колготки, платье, блузку. Пуговицы застегнула до горла. Пальцы плохо слушались, но я справилась.
Потом сложила рубашку и оставила на краю кровати.
Аккуратно.
Потому что, видимо, даже ненавидеть Громова я умела с хорошим воспитанием.
В коридоре было тихо.
Снизу пахло кофе. И омлетом.
Я остановилась на последней ступени.
Если бы это было моё.
Мысль появилась сама и тут же получила от меня мысленный подзатыльник.
Не моё. Не он. Не сейчас.
Кухня была чёрно-белая, как всё у него: мрамор, хром, стекло, ни одной лишней кружки, ни одного магнита на холодильнике. В центре этой стерильной картинки стоял Артур.
Спиной ко мне, в тёмно-серой рубашке с закатанными рукавами. Он готовил, не оборачивался, хотя наверняка слышал мои шаги.
— Доброе утро, — сказал он.
Так спокойно, будто вчера не вытаскивал меня из клуба. Будто я не проснулась в его рубашке. Будто моя жизнь не лежала где-то рядом, аккуратно сложенная на стуле.
— Для кого как, — ответила я.
Он не обернулся.
— Вода и таблетка были на тумбочке.
— Видела.
— Выпей, а то голова будет трещать.
— Я сама решу, что мне пить.
— Тогда реши в пользу воды.