— Не повезу.
Я открыла глаза.
Он сел за руль, но не завёл машину сразу. Руки лежали на руле спокойно. Лицо в полутьме казалось ещё жёстче.
— Куда тогда?
— Ко мне.
Я рассмеялась. Почти.
— Конечно. Идеальный план. Из клуба к церберу домой. Папа будет доволен.
— Виктор Сергеевич не знает.
Вот теперь я повернулась к нему.
— Что?
— Я ему не звонил.
— Почему?
Артур завёл двигатель.
— Потому что ты сказала, что к отцу не поедешь.
В этой фразе не было нежности. Даже забота звучала как сухой факт. Но я почему-то замолчала.
Машина тронулась.
Москва за окном была ночная, мокрая, в огнях. Люди выходили из баров, ловили такси, курили у подъездов, целовались под козырьками. У всех был свой маленький сюжет на эту ночь. Мой ехал рядом, молчал и пах кедром.
Первые десять минут я держалась.
Потом алкоголь, музыка и всё, что случилось за последние сутки, навалились разом. Меня качнуло к стеклу.
— Пакет есть? — спросила я слабым голосом.
Артур молча протянул бумажный пакет из бокового кармана двери.
Конечно, у него был пакет.
У Громова, кажется, в машине было всё: вода, салфетки, зарядки, аптечка, запасной план на случай конца света и, видимо, бумажные пакеты для пьяных дочерей работодателя.
Меня не стошнило. Но пакет я держала до самого дома как символическое знамя поражения.
— Ненавижу тебя, — сказала я в какой-то момент.
— Знаю.
— Не отвечай так.
— Хорошо.
— И так тоже не отвечай.
Он промолчал.
К его дому мы подъехали без дальнейших разговоров. Подземный паркинг, лифт, зеркальные стены. Я увидела своё отражение и пожалела, что в клубе не было землетрясения, которое гуманно поглотило бы меня до этого момента.
Тушь размазана. Волосы выбились. Мамина блузка помята и с пятном от виски на рукаве.
— Не смотри, — сказала я отражению Артура.
— Не смотрю.
Врал, конечно. Но вежливо.
Лифт поднялся на сороковой этаж почти бесшумно.
Квартира Артура была такой, какой я её почему-то и представляла: чёрно-белой, просторной, идеально убранной и почти неживой. Никаких фотографий, пледов, книг на диване, случайной кружки у ноутбука. Как дорогой номер, из которого хозяин вечно собирается уехать.
— Ты здесь живёшь или проводишь совещания? Берлога у тебя конечно мрачная — сказала я.
— И то, и другое.
Я фыркнула и тут же пожалела: голова отозвалась болью.
Он провёл меня в гостевую спальню. Белая кровать, белые стены, окно в пол. Москва внизу светилась так красиво, будто не имела ко мне никакого отношения.
Артур достал из шкафа серую рубашку и положил на край кровати. Не в руки. На кровать.
— Переоденься. Вода на тумбочке. Я за дверью.
— Боишься, что сбегу через окно?