Я выпрямилась.
Не отступать. Не плакать. Не показывать, что ноги стали ватными.
Между нами было метров тридцать: танцпол, чужие плечи, дым, свет, две девушки с бокалами, парень, который только что звал меня танцевать. Всё это вдруг стало тонким, прозрачным.
Громов шёл прямо ко мне.
Катя встала передо мной на полшага.
— Это он? — спросила она.
— Да.
— Хочешь я его пошлю?
Я почти рассмеялась.
— Он не уйдёт.
— Все уходят, если правильно послать.
Но Артур уже был близко.
Он остановился на расстоянии вытянутой руки. Не навис, не схватил сразу, не начал читать лекцию. Просто посмотрел мне в лицо.
Кажется, я впервые увидела, как у него меняется взгляд.
Не сильно. Не драматично. Но с холодного рабочего — на какой-то другой, более тёмный и усталый.
— Идём, — сказал он.
Одно слово. Ровно. Без угрозы.
Я усмехнулась.
— Даже «пожалуйста» не будет?
— Пожалуйста.
Вот теперь смешно.
— Я не хочу.
— Знаю.
— И всё равно прикажешь?
Он помолчал секунду.
— Нет. Но если останешься, через десять минут тебе будет хуже. Через час — опасно. Утром ты возненавидишь себя за это место. Пойдём.
Катя посмотрела на меня. В её глазах было то самое: решай сама, но, пожалуйста, реши не умереть здесь от гордости.
Я ненавидела их обоих за то, что они правы.
Артур протянул руку. Не к моей ладони. К локтю, осторожно, оставляя мне секунду отступить.
Я не отступила.
Его пальцы легли на ткань блузки. Горячие. Сухие. Тепло прошло через лён, через кожу, куда-то глубже, чем должно было. Я задержала дыхание, надеясь, что он этого не заметил.
— Кать, — сказала я, не сводя глаз с Артура. — Я напишу.
— Не напишешь — я приеду и разнесу ему квартиру, так и знай.
— Справедливо.
Артур ничего не сказал.
И повёл меня к выходу.
На улице оказалось холоднее, чем я ожидала.
Или это клуб наконец выпустил меня из своего горячего, липкого живота, и тело вспомнило, что мартовская ночь не обязана быть доброй к девушкам в тонкой блузке.
Артур не отпустил мой локоть, пока мы шли к машине. Не сжимал больно, не тянул, не тащил. Просто держал так, чтобы я не решила внезапно свернуть обратно в «Рай» или в ближайшую лужу.
— Я могу идти сама, — сказала я.
— Вижу.
— Тогда убери руку.
Он убрал.
Сразу.
Вот это было хуже, чем если бы спорил.
Машина стояла у тротуара. Чёрная, тихая, слишком знакомая. Артур открыл передо мной дверь и отступил. Я села, потому что спорить на улице было холодно, а внутри меня уже начинало мутить.
В салоне пахло кожей, кедром и табаком. Я закрыла глаза.
— К отцу не поеду, — сказала я.
— Знаю.
— Если ты сейчас повезёшь меня к нему, я выпрыгну на первом светофоре.