— Не буду.
— И говорить, что Влад не стоит моих слёз.
Артур завёл двигатель.
— Я не видел слёз.
Я резко повернулась к нему.
Он смотрел на дорогу.
На губах не было улыбки. Только спокойствие. И это, как ни странно, успокаивало.
— Правильно, — сказала я. — Потому что их нет.
— Конечно.
Он не отвернулся сразу. На секунду взгляд задержался у меня на лице дольше, чем позволяла рабочая дистанция, и я успела увидеть там что-то не совсем служебное. Не мягкость. Скорее, усталость — трещину в броне, которую он тут же закрыл.
Я сжала телефон так, что заболели пальцы, и всё равно смотрела на экран ещё минуту. Вдруг Влад передумает. Вдруг напишет. Вдруг окажется, что у трусости есть задержка, после которой включается совесть.
Телефон молчал, Влад так и не взял трубку, не перезвонил.
Я молчала почти всю дорогу.
Не из достоинства. Достоинство осталось где-то между пустым стулом Влада и счётом, который оплатил Громов. Просто если бы я открыла рот, из него вышло бы что-нибудь такое, после чего пришлось бы либо извиняться, либо продолжать до уголовного дела.
Москва за окном расплывалась мокрыми огнями. Витрины, светофоры, люди под зонтами, чужие пары у входов в бары. Нормальная пятница. Нормальные жизни. Кто-то ссорился из-за вина, кто-то выбирал такси, кто-то целовался под козырьком.
А я ехала к отцу в машине мужчины, которого называла личным цербером, и ждала объяснения, которое мне никто не собирался давать заранее.
Телефон лежал на коленях экраном вверх.
Влад не звонил.
Я перевернула телефон экраном вниз. Через минуту снова перевернула. Ничего.
— Он мог просто тебя испугаться, — сказала я.
Артур не сразу ответил.
— Мог.
— Это не значит, что он плохой.
— Да.
— Люди пугаются. Особенно когда к ним подходит человек с лицом налоговой проверки и папкой компромата.
— Люди по-разному ведут себя после испуга.
— Хотите сказать, вы бы не сбежали?
— Нет.
— Конечно, извините. Вы бы стояли и умирали с прямой спиной и задранным к верху носом.
— Я бы сначала понял, за что умираю.
Я посмотрела на него.
На дороге свет фар выхватывал его профиль кусками: лоб, скулу, руки на руле. Он был спокоен. Слишком спокоен, но не равнодушен. Я уже начинала различать эту неприятную разницу.
— Вы всегда так разговариваете? — спросила я.
— Как?
— Коротко, так, будто каждое лишнее слово стоит усилий и денег.
— Просто привычка.
— От моего отца, наверное, да?
— От жизни.
Прекрасно. Ещё и загадочный.
Я отвернулась к окну, но это не помогло. В стекле мелькал его профиль: тёмный, с фарами, скользящими по скуле, с ладонями на руле, в которых не было ни грамма лишнего. Сиденье подо мной было тёплым, и я поняла это не сразу — значит, прогрелось давно.