Заполненный под завязку автобус двигался медленно, рычал на подъёмах, свистел тормозами на спусках и поскрипывал на остановках раскрывающимися наружу дверями. Кондукторша ловко протискивалась между гражданами, отоваривая их билетами и громко выкрикивая названия остановок: «Горторг номер два… Золотуха… Динамо…»

Проезд стоил тридцать копеек.

Внутреннему «Петражицкому», учитывая предстоящую через два года денежную реформу и установленный по всему Союзу «автобусный» пятачок, цена показалась низкой, внутреннему «Стрельникову» — привычной. Сам Николай Иванович лишь мысленно усмехнулся.

Два разных сознания, будущее и прошлое, мало-помалу притирались друг к другу и почти не ругались, но спорить пока продолжали. Разногласия касались, в первую очередь, их отношения к новой свалившейся на обоих «допжизни»: что делать, к чему стремиться, о чём мечтать. Вопросы большой стратегии жаждал забрать себе более опытный, обладающий послезнанием «Петражицкий». Сиюминутные тактические решения он, так уж и быть, перекладывал на молодого, гораздо лучше разбирающегося в современных реалиях «Стрельникова». Последний, как правило, возражал, он тоже хотел быть стратегом (типа, «не тварь дрожащая и право имею»), и они начинали спорить.

Николай Иванович в их споры не вмешивался. Он просто ждал, когда эта «внутренняя шизофрения» рассосётся сама собой.

В автобусе раздвоение личности практически не ощущалось. Обе его ипостаси, молодая и старая, с интересом разглядывали тот город, в котором первая личность отсутствовала «целых три года», а вторая видела его таким неустроенным лишь в старых фотоальбомах.

Тот, что моложе, удивлялся, как много всего понаделали, пока его не было, как облагородилась парковыми деревьями набережная Золотухи, насколько ровнее стало уличное покрытие и чище на тротуарах, а прямо напротив вокзала выросла пара многоэтажных жилых домов и новое железнодорожное управление.

Тот, что постарше, с грустью и недоумением смотрел на тянущиеся вдоль дороги деревянные дома и домишки и понимал, что скоро, не пройдёт и пятнадцати лет, их снесут подчистую, а на их месте возведут новые, каменные и бетонные, и даже нынешнее название главной улицы города — улица Сталина — заменят на беззубо-нейтральное — Мира. И из всего этого исконно-посконного «великолепия» выживет только Железнодорожная баня, внешне похожая на театр, а не на общественную помывочную, да и то — спустя полстолетия люди там мыться уже не будут, а просто и без затей откроют очередную «Пятёрочку»…

— Люкс, — выкрикнула кондукторша, когда автобус доехал до центра.