К вечеру жара наконец ослабла, и они решили, что день без греческого моря был бы оскорблением для географии. Так что дальше — пляж.
Там уже не было истории, политики, торговли и журналистов. Там была просто вода, горячий песок, смех, разбег, брызги, солнце на плечах, волосы, прилипшие к щекам, и полное, безоговорочное лето. Они купались, дурачились, догоняли друг друга в воде, падали, плавали, валялись на песке.
Дан лежал потом на спине, щурился в небо и думал, что вот это и есть одна из главных роскошей жизни — не деньги, не слава, не контракты, а возможность оказаться в нужное время в правильном месте с теми, кого любишь.
Но даже у счастья есть расписание. Возвращаться все равно было надо.
Когда они поднялись обратно на яхту, уже пахло вечером и дорогой. Закупки были уложены, вещи — тоже, моторист что-то проверял у кормы, капитан стоял у рубки с видом человека, который и без слов знает: через несколько минут снова в путь.
— Ну что, Афины, — тихо сказал Дан, глядя на берег. — Спасибо. Было вкусно, шумно и очень по делу.
— Ты с городами разговариваешь? — спросила Оля.
— Только с хорошими.
Они отдали швартовы, яхта мягко отошла от пристани, повернула, и Афины начали отдаляться — не сразу, неохотно, оставляя после себя свет, камень, рынок, смех и тот особый привкус дня, который потом еще долго помнится.
Впереди была Италия.
Глава 20 Афины остались за спиной а впереди…
От Афин отошли легко, почти празднично.
Берег еще долго не отпускал их, тянулся рядом — белый, теплый, будто вырезанный из света и пыли. Вечер ложился на холмы мягко, по-южному щедро. Дома на склонах казались не построенными, а выросшими из камня. Где-то белели маленькие церкви, где-то темнели рощицы, где-то мелькали дороги, по которым уже ехала совсем чужая, береговая жизнь. В воде отражались последние блики дня. Редкие паруса пересекали даль, и весь город, весь этот греческий мир еще некоторое время шел рядом с ними, как собеседник, который не хочет заканчивать разговор.
Потом Афины начали таять.
Сначала ушли детали. Потом дома стали просто светлыми пятнами. Потом берег превратился в линию. Потом — в намек. А потом осталась только память о нем.
И море.
И вот тогда внутри у Дана сразу стало тихо.
Не снаружи — снаружи как раз жила своя правильная морская музыка. Ровно работал мотор. Иногда скрипел корпус. Вода шуршала и плескалась вдоль борта. Где-то еще некоторое время слышались чайки, но потом и они исчезли, отстав, вернувшись к суше, как будто проводили и решили, что дальше это уже не их территория.
А внутри — тихо.