Потом компания распалась. Ребята из «Нефтяника» поехали на базу, а Дан с девушками отправился на пляж. Потому что Рим Римом, история историей, футбол футболом, а море, если оно рядом, требует уважения.
Пляж встретил их широкой полосой песка, теплым ветром и тем особым вечерним светом, когда вода кажется не синей, а живой. Дан сбросил рубашку, потянулся и на секунду просто застыл, глядя на горизонт. После матча тело еще помнило напряжение, но море умело снимать его лучше любого массажа.
— Кто последний в воду, тот моет посуду вечером, — сказал он.
— На яхте? — уточнила Лена.
— На яхте.
— Подлый человек, — сказала Маша и рванула первой.
Все бросились следом. Брызги, смех, короткие визги, соленая вода, солнечные блики на плечах — всё опять смешалось в то самое состояние, которое никак не назовешь правильно одним словом. Не отдых, не счастье, не любовь, не лето. А всё вместе.
Дан плавал легко, мощно, иногда нырял, потом выныривал рядом с кем-то из девушек, хватал за талию, целовал, отпускал, уходил дальше. Они дурачились, плескались, устраивали маленькие заплывы и спорили, кто кого обогнал. Оля спокойно выигрывала длинную дистанцию, Лена брала грацией, Маша — отчаянным напором, Наташа — хитростью, Несса — красивой техникой.
Потом они просто лежали на мелководье, слушали, как шуршит волна, и молчали. И в этом молчании было больше близости, чем во многих разговорах.
Солнце уходило медленно. Вечер уже собирался над Римом, но день еще не отпускал. Дан посмотрел на девушек, на море, на небо, на город за спиной и подумал, что путь у них получается правильный. Большой, шумный, местами безумный — но правильный.
А впереди была Корсика.
Глава 24 А вот и Корсика показалась
Утро в море всегда честнее городского. Оно не притворяется. Если тихо — значит тихо. Если ветер — значит ветер. Если солнце встает, то сразу по-настоящему, без театра, без штор, без каменных фасадов, на которых так любят отражаться чужие представления о красоте. В море всё проще и потому точнее. Небо светлеет — значит начинается день. Вода меняет цвет — значит меняется час. А если в воздухе пахнет солью, нагретым деревом палубы и чем-то свежим, живым, то никакие часы уже не нужны.
Яхта шла хорошим ровным ходом. Рим оставался позади — уже не как город, который только что шумел, спорил, подмигивал и пытался торговаться, а как аккуратно сложенная в память глава. Впереди лежала средиземноморская даль — та самая, в которой есть нечто успокаивающее и одновременно зовущие. Смотришь на неё и не можешь решить, что сильнее: желание остаться внутри этого покоя или желание немедленно двигаться дальше, потому что за следующей линией горизонта обязательно есть что-то ещё.