— И ради мяса, — заметила Лена.

— Не без этого.

— Он так говорит, как будто совершает жертвенный обряд, — усмехнулась Машка.

— Почти, — согласился Дан. — Только бог у нас сегодня добрый и пахнет бараниной.

— Всё, — сказала Наташка. — Я официально хочу стенограмму его речей. Когда-нибудь это надо будет издать.

— В двух томах, — добавила Несса. — Первый: «Футбол и судьба». Второй: «Уголь, мясо и мировоззрение».

— Третий, — невозмутимо вставил Дан, — «Как вы все без меня вообще жили».

— Плохо, — мгновенно ответила Оля.

И сказала это так просто, без пафоса, что он даже на секунду сбился с движения. Только коротко глянул на неё и снова перевёл взгляд на мангал. Но внутри отметил. Такие вещи он слышать умел. И, что важнее, умел не делать вид, будто не услышал. Просто не всегда сразу отвечал словами.

Пока баранина шипела и доходила, они вспоминали Марсель. Как хозяин кафе лично принёс им ещё хлеба, хотя никто не просил. Как продавец рубах уверял, что Дан «в этом виде точно должен иметь корабль». Как журналисты зависли на слове «Валгаала». Как на рынке какая-то старушка пыталась сунуть Наташке лишний персик «для глаз». Как Машка минут десять спорила с продавцом браслетов, хотя в итоге купила их больше, чем собиралась.

— Это был не спор, — возразила Машка. — Это был экономический поединок.

— Который ты проиграла с блеском, — сказал Дан.

— Я не проиграла. Я добилась морального преимущества.

— И материального ущерба, — уточнила Лена.

— Ничего вы не понимаете. Там был вопрос принципа.

— У тебя почти всегда вопрос принципа, когда дело касается красивых безделушек, — заметила Наташка.

— Конечно. Кто-то же должен поддерживать мировую торговлю.

Они смеялись, перебивая друг друга, и Дан ловил себя на том, что вот это — может быть, и есть одна из самых точных форм счастья. Не торжественная, не книжная, не та, где герой стоит на скале и осознаёт величие момента. А вот такая. Простая. Живая. Когда люди рядом не играют в близость, а действительно рядом. Когда любое воспоминание тут же подхватывают, договаривают, раскрашивают с разных сторон. Когда никто не держит лицо, потому что оно и так своё.

— А мне всё-таки рынок больше всего понравился, — сказала Лена. — Он как восток, который притворяется Францией.

— Или Франция, которая честно признаёт, что море меняет всех, — отозвался Дан, переворачивая шампуры.

— А ты красиво сказал про город утром, — вспомнила Оля. — Что Париж умеет производить впечатление, а Марсель умеет жить.

— Ну так и есть.

— Ты вообще иногда очень правильно говоришь, — заметила Несса.