Она посмотрела на меня ещё несколько секунд, потом снова кивнула. На этот раз более определённо. Она поднялась, взяла свою книгу и поднос. Её движения были плавными, грациозными, но лишёнными всякой театральности. Перед тем как развернуться, она на мгновение задержалась.
— Меня зовут Анна, — и добавила, — Анна Витальевна. Тогда до среды, Данилов.
И она ушла, словно растворившись в толпе.
Я остался сидеть, ощущая послевкусие от этого разговора, куда более насыщенное, чем от борща. Она оказалась не просто красавицей, но ещё и мыслителем. Одиноким, возможно, даже ранимым под этой броней холодности, но обладающим редкой ясностью ума.
Я допил остатки компота, поднялся и унёс поднос. В голове, поверх планов и карт, теперь отчётливо горела одна мысль, которую я даже не стал записывать в блокнот, потому что она врезалась в сознание глубже любых чернил: «Анна. Анна Витальевна»
Но не только это я извлёк из нашего разговора. Отдельный семинар у профессора Вольского. Очень интересно, но вот как на него попасть? В расписании я такого не видел, хотя девушка мне отчётливо сказала день недели, когда он будет. И мне определенно нужно туда попасть, на это у меня были уже целых две крайне уважительных причины.
Глава 3
Переход из упорядоченного мира университета в хаос, пусть и созидательный, но всё-таки хаос, в родной уже кузнице, был как глоток крепкого купчика после разбавленного кипятком чая столовой.
Я толкнул тяжёлую, обитую железом дверь кузницы.
Первое, что привлекало сейчас в убранстве нашей «цитадели», было освещение.
Не слепящее и чадящее пламя факелов, не вонючее шипение масляных светильников и не неровный оскал лучины. Свет был ровным, мягким, молочного оттенка, льющимся из нескольких глиняных чаш, укрепленных на стенах и балках. Он не мигал, не коптил, не бросал пляшущих теней. Он просто был. Наполнял пространство, выхватывая из темноты верстак, наковальню, ряды инструментов на стене, лицо Гришки. Этот свет не слепил, а плавно распространялся по всему внутреннему периметру.
Я специально остановился на пороге, позволяя ощущениям накрыть с головой. Гришка, сидевший у верстака и что-то чинивший, поднял голову. В этом новом свете его лицо, обычно сметливое, но достаточно жёсткое, казалось иным — более сосредоточенным, более спокойным. Он кивнул, и его глаза скользнули сначала к светильникам, а потом ко мне. Взгляд словно говорил: «Я ничего не понимаю».
— Начальник, — наконец произнёс он, и в этом слове не было ни уличной фамильярности, ни казённого подобострастия. Он просто говорил, как есть. Я был начальником этого места, этого света, и этой тишины, нарушаемой только потрескиванием углей в горне и далёким уханьем совы где-то за окном.