Я аккуратно, стараясь не повредить хрупкие страницы, закрыл дневник и положил его в холщовый мешок. Затем мой взгляд скользнул по полкам. Там, среди склянок, стояли аккуратные ряды маленьких стеклянных пузырьков с восковыми пробками, каждый с аккуратной этикеткой тем же знакомым почерком. Я выбрал несколько, с неизвестными мне описаниями: обсидиан чёрный (глубокий резонанс, хрупкий носитель), кварц дымчатый (стабильный узел, требует «неразборчиво»). Каждый пузырёк я бережно заворачивал в обрывки мягкой ткани со стола, прежде чем укладывать рядом с дневником.

Но перед последним я на мгновение замер. Он стоял чуть в стороне, на небольшой мраморной подставке, как драгоценность. Внутри лежал осколок, не просто камня, а кристалла. Чистейшего, небесно-голубого цвета, словно вырезанного из самого сердца безоблачного неба. Даже сквозь слой пыли он словно излучал собственный, пускай и очень слабый свет. Или это было игрой лампы? Этикетка на подставке была несравненно больше, исписана более криво, с подчёркиваниями и зачёркиваниями: «Осколок синего (???). Источник неизвестен. Подарок от (неразборчиво) с Востока. Опасно. Резонанс под вопросом, нестабилен. Хранить отдельно».

Мои пальцы сами потянулись к пузырьку. Разум кричал о возможной опасности, о предупреждении старого алхимика. Но в груди что-то ёкнуло: азарт, научный интерес, тот самый инстинкт исследователя, который всегда тянется к кнопке с надписью «не нажимать». Кристалл внутри лежал безмолвно, но мне показалось, будто я чувствую едва уловимую, спящую вибрацию, словно от далёкого гула. Я положил и его в мешок, завернув в двойной слой ткани. Риск, конечно, но без него не бывает прорыва.

Мешок утяжелился, я затянул горловину, осознавая, как внутри нарастает головокружительное чувство триумфа. Мои находки превысили все возможные ожидания, так ещё я, выходит, что принял научную эстафету давно покойного прадеда.

— Теперь мне есть над чем поработать, — сказал я, больше себе, чем Тане. — И знаю теперь, куда копать.

Наша миссия была выполнена, осталось самое малое, и первым шагом на нём было благополучно выбраться отсюда с нашей добычей.

И в тот самый миг, когда на душе уже играли фанфары, вселенная решила напомнить мне о цене вторжения.

Стоило нам вступить на хрустящие мелкими песчинками ступени лестницы, как сверху, с первого этажа, сквозь толщу перекрытий, раздался скрип. Протяжный, громоподобный (в абсолютной тишине то) скрип половицы.

Таня за моей спиной вскрикнула, коротко, отрывисто, как птенец, на которого наступили, и тут же вдавила ладонь себе в рот, заглушив звук в мякоть собственной руки. Но этот первый вскрик уже повис в воздухе, смешавшись со скрипом, и стал частью кошмара. Её глаза, в последние минуты отражавшие благоговейный интерес, стали двумя огромными, тёмными безднами, в которые устремился весь её детский ужас.