Я действовал на инстинктах, выточенных прошлой жизнью и отточенных в бесконечных войнах. Мысли отключились, остались только рефлексы. Резким движением я погасил лампу, повернув колёсико до упора. Первые мгновения я стоял, не двигаясь, ожидая, когда глаза хоть немного привыкнут к темноте. Я нащупал в окружающей черноте руку Тани, холодную, влажную от пота, дрожащую как в лихорадке. Я дёрнул девочку за собой, обратно, вниз, и прижал её спиной к холодной, шершавой каменной стене. Приложил палец к её губам, хотя она и так уже почти не дышала.

Сам я затаил дыхание и превратился в слух. Теперь сверху раздался звон, тонкий, хрустальный, словно уронили какой-то бокал. Что-то покатилось по полу с характерным, шуршащим звуком.

Я стал проигрывать в голове возможные варианты.

Раиса? Нет, горничной нечего делать ночью на улице, а, тем паче, в заброшенном флигеле.

Кузьма? Маловероятно. Он слишком ленив для ночных вылазок, да и любит вечером опрокинуть чарочку-другую.

Фёдор? Конюх мог бы проверить ночью лошадей на дворе. Но он второго дня уехал к престарелой матушке, выпросив у дяди отпуск на неделю.

Сам дядя, Вячеслав Иванович? Вот это… возможно. Параноидальный, жаждущий контроля хозяин. Могло ли что-то насторожить его? Услышал, что мы вышли из дома? Или он просто решил ночью проверить своё имущество, аки скупой рыцарь?

Каждый вариант был хуже предыдущего. Мы были в ловушке. Каменный мешок с одной узкой, крутой лестницей на выход. Лестницей, которая вела прямиком к источнику звука.

Мы замерли. Прошла минута, другая. Я чувствовал, как дрожит в моей руке рука Тани мелкой, неконтролируемой дрожью. Мои собственные мускулы были напряжены до боли, готовые в любой миг сорваться в атаку. Но на кого? Я стиснул зубы так, что челюсти свела судорога.

И вдруг…

Сверху раздалось громкое, недовольное, утробное «Мяу!» Звук был настолько бытовым, настолько приземлённым в этом аду ожидания, что мозг напрочь отказался его обрабатывать. А следом послышался стремительный, лёгкий топоток маленьких лап, несущихся прочь, в сторону входной двери флигеля. Топоток, полный кошачьего безразличия к человеческим драмам.

Кошка. Чёртова дворовая кошка. Она, должно быть, проскользнула за нами в не до конца прикрытую дверь, привлечённая звуками мышей в этом царстве пыли, и решила поохотиться. А потом, опрокинув что-то, испугалась своего же звона.

Напряжение схлынуло так же резко, я зажёг лампу, и свет ударил нам в глаза, заставив зажмуриться.

— Хвостатое безобразие, — прошептал я с улыбкой в голосе.

Таня не сдержала короткий, почти истерический смешок, который тут же, спазматически, перешёл в надрывные, бесшумные всхлипы. Она схватилась за мою руку, чтобы не упасть, её плечи тряслись, а по бледным, грязным щекам текли слёзы, оставляя светлые полосы. Она смеялась и плакала одновременно, сбрасывая колоссальное давление страха.