Он вернулся и через час получил то же самое.
На второй день он додумался: не смотреть. Просто идти и не разбирать, как ходят все.
Оказалось, что он не умеет.
Он пробовал весь второй день и не смог: смотрение включалось само, как включалось с девяти лет, и выключить его он не умел, потому что никогда не пробовал — в лесу оно не мешало.
Он вышел из Брода с тем же, с чем вошёл, и с раскалывающейся головой.
Зато на третий день, когда он приноровился смотреть понемногу и отходить, он увидел то, чего в долине увидеть было нельзя.
Он десять лет смотрел на двоих: на старика и на себя. Себя он не видел. Значит, десять лет он смотрел на одного человека.
А тут их были сотни.
Он стал разбирать их по своей лестнице — на какой ступени стоит, — и первое, что получил, его успокоило: почти все стояли низко. Ниже старика, и ниже намного. Он прошёл рядов пять и не нашёл ни одного, кто дотягивал бы.
А потом стал смотреть внимательнее и упёрся.
Двое стояли одинаково — он проверил трижды, ровно одинаково, — и при этом былине одинаковые .
Один был кузнец, второй писарь при лавке. Ростом на одной ступени, а внутри лестницы не помещались: то, что он видел в кузнеце, и то, что он видел в писаре, было разное не по высоте, а как разное бывает у соли и сахара — оба белые, оба сыплются, а суть не та.
Он проверил на других парах, отыскивая одинаковых по высоте.
Сошлось везде. Люди на одной ступени делились ещё на что-то, и делились отчётливо, и он к вечеру уже почти научился отличать одних от других с одного взгляда, не понимая, что именно отличает.
Их выходило три сорта.
Не два и не пять — он пересчитал за два дня человек на двести и получил три, и третьих было мало, штук пять на все двести.
Он сидел на бревне у моста и понимал, что должен что-то делать с тем, что в августе вычеркнул.
Он тогда сидел на осыпи и прошёл свой список, и на пункте «густо бывает разных сортов» остановился и решил, что это детское, восьмилетнее, и что сортов никаких нет, а есть одна лестница.
Он это вычеркнул. Он помнил, как вычеркнул, и помнил, что было при этом хорошо.
С тех пор прошло три месяца.
Он посидел ещё немного и признал, что вычеркнул зря, и что вычеркнул он не потому, что проверил, а потому, чтопроверять было не на ком . В долине стоял один старик, и на одном старике сортов не видно.
Он тогда впервые за много лет почувствовал то, чего у него давно не бывало: что под ним поехало.
Не всё. Одна доска.
Он посчитал, сколько ещё пунктов он вычеркнул тем же способом — глядя на одного старика и на самого себя, которого не видит, — и получил, что почти все.