Она могла сказать и про другое, потому что она была знахарка и потому что она смотрела на него, как смотрят на работу, а не на человека.
Проверить это было нельзя ни одним способом. Спросить — тоже: он представил себе, как возвращается и спрашивает старуху, что она имела в виду, и понял, что не сможет выговорить вопрос.
Он оставил это и потом вспоминал ещё много лет.
Соляной путь начался за околицей.
Дорога была накатанная, широкая, и по ней шли.
Мин за десять лет видел живого чужого человека раз пять. Тут за первый день их прошло мимо, наверное, тридцать: обозы с солью, два верховых, монах с посохом, баба с корзинами, трое мужиков, гнавших свиней.
Он смотрел на всех.
Первые часы это было интересно, потом стало тяжело.
Он не сразу понял отчего. Он не устал — ноги у него не уставали. Ему сделалось мутно: в голове толклось столько всего, что он перестал успевать разбирать, и к вечеру поймал себя на том, что смотрит на встречных иничего про них не видит .
Он проверил на дереве у обочины — дерево увидел. На старике — увидел. На встречном мужике — не увидел.
Не потому, что мужик был какой-то особенный. Потому что мужиков было много, и они шли один за другим, и он не успевал.
Он тогда впервые подумал, что смотрение, оказывается, чего-то стоит и что этого чего-то у него не бесконечно.
Ночевали в поле, у костра, вместе с обозом.
Мин не спал почти всю ночь и слушал, о чём говорят.
Говорили про соль, про то, что на переправе берут лишнее, и про какого-то Хэна, который в прошлом году не отдал за подводу.
А потом один сказал про третьего, которого с ними не было:
— Он же на голубом сидит и не подымется.
И все засмеялись, и разговор пошёл дальше, и никто не остановился объяснить, что это значит, потому что все и так знали.
Мин лежал и слушал дальше.
За ночь он насчитал таких мест одиннадцать.
«Тот на синем». «Этот и голубого не держит». «У него в мошне полно, а сам пустой».
Говорили это не про силу и не про богатство, а вперемешку с тем и другим, и говорили походя, как говорят про рост или про возраст.
Про одного сказали: «Он только красное переводит», — и это, судя по смеху, было обиднее всего.
Мин запомнил и эту, потому что она не сходилась.
По его лестнице красное лежало внизу, среди того, что едят. Держать его никто и не мог бы, и обиды в этом не было никакой: всё равно что сказать про человека, что он не поднимает воду взглядом.
А смеялись.
Значит, они говорили не про то, что человек не удержал красное, а про то, что онтолько его и переводит — съел и вывалил, и ничего между. И выходило, что у них это слово стоит не на ступени, а на работе, и что лестница у них поперёк делится на две части, и обе называются одними словами.