Он поставил камень обратно и пошёл дальше.
И только версты через две додумал до конца, и это оказалось важнее.
Он не стал сильным. Он и сейчас не поднял бы того, что поднимает Бык, если Бык жив. Он девятнадцати лет, ростом невелик и в плечах узок, и любой мужик в Ключах взял бы его одной рукой.
Просто тело перестало быть тем, что мешает.
Оно теперь ходило двадцать вёрст и не жаловалось, тащило волокушу, сутки не ело и работало, не спало ночь и наутро годилось. Не потому, что он его строил, — он его не строил ни дня, — а потому, что девять лет обходил круги в любую погоду и таскал всё, что попадалось.
Он получил в итоге не силу. Он получил тело, которое не надо уговаривать.
Через Ключи прошли к полудню.
Деревня была меньше, чем он помнил, и это было первое, что он отметил: не «изменилась», а именно меньше. Он помнил её большой, потому что был мал.
Дворов стало на три меньше. Кузни не было вовсе — на её месте стояла жердяная городьба и паслись козы.
Их никто не окликнул.
Мин шёл рядом с санками и смотрел по сторонам и понимал, что его не узнают, и это было ровно то, чего он ожидал. Ушёл девятилетний мальчишка, идёт взрослый; кто станет складывать.
У колодца стояли две бабы и посмотрели на них, как смотрят на прохожих.
У третьего двора он узнал тёткин плетень, и во дворе кто-то ходил, и он не стал смотреть, кто.
Знахарка окликнула их у выхода.
Она сидела на завалинке, вынесенная на солнце, и была так стара, что Мин сперва решил, что она спит. Она была старее старика Гу, и намного.
— Гу, — сказала она.
Старик остановился и подошёл, и они поговорили — коротко, про то, что у неё вышел один отвар и она просит привезти из Брода. Мин стоял с санками в трёх шагах.
Потом знахарка посмотрела на него.
Она смотрела долго. Мин выдержал, потому что ему было девятнадцать и потому что он давно уже не отводил глаз ни от кого.
— Это чей? — спросила она.
— При мне живёт, — сказал Гу.
— Я не про то. — Она не отвела глаз. — Это чей, я спрашиваю.
Гу помолчал.
— Мэй сын, — сказал он. — С Тяшанем которые.
Знахарка кивнула медленно, будто складывала что-то давно отложенное.
— Который про доли говорил, — сказала она.
— Он.
Она смотрела на Мина ещё немного и сказала:
— Ты выше стал.
И отвернулась, и стала говорить старику про отвар.
Мин шёл потом версты три и разбирал эту фразу.
Он был выше ростом, чем в семь лет, — это было верно и это было такая глупость, что говорить не стоило. Она сказала это тем самым голосом, каким когда-то сказала «от головы»: ровно, без нажима, как отмечают, что зерно взошло.
Она могла сказать про рост.