Он в конце концов сходил в Ключи и договорился с бабой, которая брала у них отвар, чтобы она заходила раз в четыре дня. Она согласилась за меру муки. Мин заплатил вперёд и всю дорогу потом думал, что зря заплатил вперёд.
Уходя, он обернулся у края лощины.
Старик стоял у навеса и не смотрел ему вслед; он подвязывал пучки, потому что подвязывать пучки надо было в тот день.
Дорога на запад шла от Брода и была плохая.
Соляной путь кончался у Брода, дальше шёл просёлок, потом тропа. По ней ездили и ходили — не густо, но ходили, — и все шли за одним и тем же.
На второй день он нагнал двоих с тачкой и пошёл с ними, и они всю дорогу рассказывали, как там всё выбрано и как раньше было.
Мин слушал и складывал.
Выходило, что Столбы копают лет двести. Что первые сто брали железо и брали его столько, что весь Ржавый уезд ковали из него. Что потом железо кончилось и стали брать всё подряд, и теперь идут за тем, что осталось: за кусками, которые в Броду берёт один человек и берёт дорого, а зачем — неизвестно.
— Книжник, — сказал старший. — Он не всё берёт. Он берёт с метками.
— С какими метками?
— А кто ж его знает. Он посмотрит и скажет: эту беру, эту нет.
Столбы Мин увидел с гряды на третий день и в первую минуту не понял, что видит.
Он ждал развалин — стен, обломков, чего-нибудь вроде того, что бывает от избы, когда она сгорит.
Внизу, на плоском, стояли столбы.
Их было много — он потом сосчитал и получил сто девять целых и ещё десятка два обломанных, — и стояли они рядами, и ряды шли ровно, и между рядами были одинаковые промежутки.
Каждый столб был выше сосны и толщиной в три обхвата.
Они были не из камня и не из дерева. Мин подошёл к первому, положил ладонь и отдёрнул: столб был тёплый. Февраль стоял морозный, ветер шёл низом, у него самого пальцы не гнулись — а серая гладкая поверхность была тёплая, как бок печи через сутки после топки.
Он проверил на втором и на пятом. Одинаково.
Он обошёл один кругом и не нашёл ни шва, ни стыка, ни следа обработки. Столб был цельный, будто вытек и застыл.
И он былновый .
Вот это Мин отметил позже всего и удивился больше всего. Двести лет тут копали, ломали и жгли костры под самыми основаниями — он видел копоть, — а серое не выщербилось, не потрескалось и не стёрлось. Копоть лежала сверху и стиралась ладонью, и под ней было гладко.
Он поскрёб ножом. Нож не взял.
Он ударил обухом — не сильно, — и звук вышел глухой и короткий, будто бил по земле, а не по столбу в три обхвата.
Ничего между ними не стояло. Что стояло когда-то, унесли: земля вокруг была перекопана и перекопана многократно, ямы шли поверх старых ям, и в отвалах лежала битая порода, черепки и палая листва.