Он спустился и пошёл по рядам, считая.
Промежутки между столбами были одинаковые. Между рядами — тоже.
Кроме двух мест.
Он нашёл их к вечеру, обойдя всё поле дважды.
В двух местах ряд шёл, шёл — и промежуток былшире . Не вдвое, а меньше, примерно в полтора раза, и он вымерил это шагами трижды, потому что не поверил.
Между третьим и четвёртым рядом.
И между седьмым и восьмым.
Он стоял в этом широком промежутке, когда стемнело, и не двигался.
Три щепки и два пропуска.
Он сел прямо там, на землю, и стал выкладывать заново — не щепками, а тем, что было под рукой: камешками. Он выложил семь. Потом восемь. Потом посмотрел на выложенное и на ряды, и они сошлись.
Семь рядов, и между третьим и четвёртым шире, и после седьмого шире.
А та железка была та же лестница, только в руке.
Копальщиков там жило четверо.
Они стояли лагерем в дальнем углу поля, под навесом из тех же серых обломков, и жили там с осени до весны, а летом уходили: летом трава и не видно, где рыто.
Приняли его без радости и без вражды. Он принёс с собой мяса, и мясо решило дело.
Три дня он копал вместе с ними, потому что иначе там делать было нечего, и потому что копальщик, который не копает, вызывает вопросы.
Работа была тупая и тяжёлая.
Копали у оснований, куда ещё не добрались, — а не добрались только там, где предыдущие бросили, а бросили они там, где земля хуже. Слой шёл мёрзлый на полтора локтя, потом талый, потом опять что-то каменное. Долбили, выбирали, просеивали руками, потому что сита не было.
За три дня вчетвером взяли: пригоршню железных обломков, восемь кусков серого — мелких, с ноготь, — и черепки, которые никто не брал.
Ели раз в день. Спали под навесом, на лапнике, вповалку, и Мин впервые в жизни ночевал вплотную к чужим людям и первую ночь не спал вовсе.
Разговаривали мало и всё об одном: где рыть, кто где рыл, сколько дал книжник в прошлый раз.
К нему приглядывались.
На второй день младший спросил, откуда он, и Мин сказал: из-за Ключей, от травника. Это подошло — травник объяснял и мешок, и то, что парень не пьёт.
А на третий старший, Хэн, сказал ему у костра:
— Ты за чем пришёл-то?
— Смотрю.
— Смотришь. — Хэн пожевал. — Ты вторые сутки на столбы лазишь. Там нет ничего, там до тебя лазили двести лет.
— Я не за железом.
— А за чем?
Мин помолчал и сказал правду, потому что врать было хлопотнее:
— Там значки. Я хочу их запомнить.
Хэн посмотрел на него, потом на остальных, и остальные посмотрели тоже.
Потом он сказал:
— Ну запоминай.
И больше его не трогали, а между собой, как Мин слышал, называли его после этого не иначе как «травников блаженный». Ему это было безразлично: его называли так всю жизнь и разными словами.