На столбы он лазил в те же три дня, до света и после темноты.
Метки были на каждом.
Не рисунки и не узоры — ровные значки, вырезанные на высоте головы, шедшие в строку. Он нашёл их на первом же столбе и потом два дня обходил все сто девять и смотрел.
Он не мог их прочесть.
Он даже не знал наверняка, что это письмо; он решил, что письмо, потому что значки повторялись и повторялись не как попало, а группами, и группы шли слева направо ровными строками.
Он взялся за это так же, как брался за травы.
Сперва он разделил значки — отделил один от другого и убедился, что их конечное число. Он обошёл двадцать столбов, выписывая новые, и на восемнадцатом новые кончились.
Их было тридцать четыре.
Он вырезал их на доске — на плахе от старого навеса, которую нашёл в отвале, — в один ряд, все тридцать четыре, и с этой доской ходил дальше, и сверял с ней. Резать пришлось мелко и криво, но узнать было можно.
Потом он стал считать.
Он считал, сколько раз какой встречается, и вёл это зарубками на обороте доски. За два дня он обошёл шестьдесят столбов и сложил.
И вылезло вот что.
Значки шлигруппами , и группы отделялись промежутком чуть шире обычного. Значит, это не рисунок и не узор. Значит, каждая группа — что-то отдельное, и промежуток стоит для того, чтобы их не путать. Так же, как он сам оставлял на колышке пробел между верхним рядом и нижним.
Групп было много, а значков тридцать четыре. Значит, одни и те же значки складывались в разные группы.
Значит, значок — не вещь, а часть вещи.
Он на этом остановился и просидел так, наверное, час, потому что понял, что смотрит на то же самое, что делает сам: тридцать четыре знака, из которых собирается всё, — как из семи цветов собиралась вся деревенская речь, а из десяти цифр весь его счёт.
Дальше пошли мелочи, и мелочей он набрал много.
Три значка встречались вчетверо чаще прочих. Один никогда не стоял в начале группы. Два всегда стояли рядом и никогда порознь. Одна группа из пяти значков стояла первой на каждом столбе без исключения, и стояла на всех ста девяти.
И одна короткая группа — из двух — встречалась на столбах третьего ряда вчетверо чаще, чем где бы то ни было.
Он нашёл в этом порядок и не нашёл смысла.
Это было самое обидное, что с ним случалось за десять лет: перед ним лежало написанное, оно было целое, никто его не стёр и не спрятал — и оно молчало, потому что читать он не умел.
Он подумал тогда впервые в жизни, что надо выучиться грамоте, и подумал об этом как о работе: год, может, полтора.
Старшего копальщика звали Хэн, и он один из четверых знал что-то.