Он перестал ходить в Ключи весной — сходил один раз, вернулся к ночи вместо полудня и больше не пошёл. Отвар с тех пор разносил Мин.
Он перестал собирать в июне. Не объявлял этого; просто в один день не взял корзину, и на другой не взял, и Мин через неделю понял, что и не возьмёт.
Он стал работать сидя, и работал по-прежнему помногу: перебирал, чистил, вязал, толок — всё, что можно делать не вставая. Руки у него дрожали, и он приспособился: подпирал одну другой, а мелкое подносил ближе к глазам.
Он стал засыпать среди дня, посреди работы, с пучком в руках.
В августе Мин, войдя, застал его на полу у печи. Тот не упал — он сел, чтобы подложить дров, и не смог подняться. Он не звал: он сидел и ждал, когда сможет сам, и сидел, судя по всему, давно.
Мин поднял его.
Ни один из них об этом потом не заговорил ни разу, и это было такое молчание, какого между ними ещё не бывало: они молчали о работе, о травах и о мёртвых, а тут молчали от стыда, и стыдно было обоим.
С сентября Мин стал спать не в сенях, а в избе.
Он это сделал молча, перенёс лапник ночью, и старик утром посмотрел на новое место и ничего не сказал.
В Брод он пошёл в ноябре и пошёл один.
Иначе было нельзя: старик до Брода не дошёл бы и до Ключей теперь не доходил.
Мин повёз сдавать за двоих, и вёз втрое больше обычного, потому что за год он вытянул хозяйство обратно и даже поднял.
И вёз обломок.
Он его берёг два года — тот самый, что выменял у Хэна за нож, с меткой, за которую книжник платит вдвое, — и не продал ни разу, хотя мог, и знал, что не продаст.
Он вёз его показать.
Книжника он нашёл на третий день, и нашёл не сразу: тот жил не в лавке и не на торгу, а на задах, за кожевенным рядом, и вывески у него не было.
Дверь открыл сам.
Это был человек лет пятидесяти, невысокий, узкий в плечах, с руками, которые за всю жизнь ничего тяжелее не поднимали. Он посмотрел на Мина снизу вверх — Мин был выше на полголовы, а Мин был невысок.
— Чего?
— Я с Столбов принёс.
— Копальщик?
— Нет.
Книжник помолчал.
— Показывай.
Мин достал обломок и подал.
Тот взял, поднёс к свету — было темно, и он держал у самой лампы, — повертел, положил на стол.
— Три медяка, — сказал он. — Хорошая метка.
— Я не продаю.
Книжник посмотрел на него уже иначе.
— А чего пришёл?
Мин достал доску.
Он потом сотни раз вспоминал, как это было, потому что такого с ним не случалось ни до, ни после.
Книжник взял доску, поднёс к лампе — так же, как обломок, — и стал смотреть.
Он смотрел долго, наверное, минуты три, и за эти три минуты не сказал ничего.
Потом положил её на стол, сел и сказал: