Старик берёт траву и говорит «просится» и объяснить не может. Мин ставит силок и говорит «пусто» и объяснить не может. Четыре года он смотрел на стариково «просится» сверху вниз, как на кривой инструмент, — а теперь у него завёлся свой такой же.
Он попробовал утешиться тем, что у него хотя бы есть счёт: он-то проверил, вчетверо, за зиму, по числам. Старик своё «просится» ни разу в жизни не проверил.
Утешило это ненадолго.
Потому что проверить он проверил — а внутри-то у него было ровно то же самое, что у старика: ничего, кроме «вижу и сказать не могу». Счёт стоял снаружи и говорил, что оно работает. Что оно такое, счёт не говорил.
Он рассказал старику. Не сразу — месяца через два, зимой, за чисткой.
Он рассказал коротко и без гордости: что бывает, поставит и знает, что пусто, и что он это проверял зиму, и что выходит вчетверо.
Старик слушал, не поднимая головы.
— Ну да, — сказал он.
Мин подождал.
— И всё?
— А что ещё.
— Я четыре года считал, что так не бывает.
Старик отложил корешок.
— Бывает, — сказал он. — У всех, кто делает.
— У кузнеца?
— У кузнеца. Он железо на глаз берёт и не ошибается.
Мин посидел с этим.
— А сколько надо, чтоб завелось?
Старик пожал плечами.
— Как выйдет.
— Ну примерно. Год? Пять?
— Не годами.
— А чем?
Старик подумал. Он думал долго, и Мин уже знал, что это значит: сейчас будет то самое, от чего никакого проку.
— Пока не станет всё равно, сколько раз, — сказал старик.
Мин обдумывал эту фразу потом лет десять и в конце концов решил, что она была самой точной из всего, что старик ему сказал за годы. Но это было потом.
А тогда он разозлился и ушёл спать.
Спорить с ним он перестал не сразу.
Ещё год он время от времени проверял: чуял «пусто» — и нарочно оставлял, чтоб посмотреть. Раз в десять оно ошибалось, и он этому радовался, как радуются найденной ошибке, и потом ещё девять раз убеждался, что не ошибка.
К четырнадцати он перестал.
Не потому, что уверовал. Потому что посчитал: он терял на этих проверках зайцев, а узнавал одно и то же.
И вот с этого дня — он потом отмечал это как важное — он стал делать то, чего раньше не делал никогда:поступать по тому, что не может обосновать.
Он делал это только с силками. На всё остальное это не распространялось, и он пробовал, и не вышло: он пытался так же угадать, будет ли дождь, здоров ли старик, стоит ли идти на дальний склон, — и всё это врало вчистую.
Работало только там, где он сделал тысячу.
Он это отметил и не понял.
А той же зимой он начал считать вдохи.
Вышло это случайно и вышло из старой обиды: себя он по-прежнему не видел. Он видел камень, корень, мышь и старика, а на что похож он сам, не знал и узнать не мог.