До весны они дотянули и дотянули плохо.
С февраля перешли на раз в день. В марте старик снёс в Брод то, что берёг на чёрный день, — два мешка сушёного из старого запаса, того самого, с нижней полки, — и вернулся с мукой и без запаса. В апреле ели то, что первое пошло из земли, и от этого у обоих болели животы.
Никто не умер и никто даже не слёг. Просто впервые за семь лет Мин снова считал еду и снова получал, что не хватает.
И вот тут он посчитал вперёд.
Зайцами двоих не прокормишь: он взял свой лучший год и получил, что даже в лучший он закрывает две трети, а треть шла с трав, а травы теперь брал он один и брал столько, сколько успевал. Старику восемьдесят с чем-то. Он не поправится и работать больше не станет.
Значит, дальше будет так же или хуже, и будет каждый год.
Значит, надо не выправлять, а менять: брать не мелкого, а крупного.
Косули в тех местах ходили. Он видел их не раз — на дальних просеках, у солонцов, зимой на выдувах, — и всякий раз только смотрел, потому что взять их было нечем.
Взять их было нечем, если считать силу. Мин считал не силу.
Он знал с самого начала, что это надолго.
Он к тому времени сделал в жизни три вещи и все три сделал одинаково: силки — год до первой удачи, травы — два года до системы, лестницу — три. Быстрее у него не выходило никогда, и он не рассчитывал, что выйдет теперь.
Поэтому он не бросил зайцев и не сел на одну косулю.
Он сделал наоборот: поднял силки с сорока четырёх до семидесяти, стал ходить два круга в день вместо одного и выжал из зайца всё, что тот мог дать. Это стоило ему лета и осени и добавило к столу примерно четверть — ровно столько, чтобы держаться, и ни на волос больше.
Держались они на этом два года. Голодно, ровно и без запаса.
А косулю он делал в то же время, вторым слоем, и провозился с ней две зимы, а взял на третью осень.
Первая зима ушла впустую. Он поставил большие петли — из плетёного ремня, потом из проволоки, купленной в Броду на свои шкурки, — поставил двенадцать штук по переходам и за зиму не взял ничего, кроме одной порванной проволоки и клока шерсти.
Он разбирал этот клок неделю и понял две вещи. Первую: косуля вдесятеро сильнее зайца, и то, что держит зайца, она рвёт. Вторую, важнее: она идёт не по тропе, а по своим переходам, и переходы эти он читать не умеет.
Вторую он не ставил вовсе. Он ходил и смотрел.
Он выучил их так же, как выучил зайца: где кормятся, где лежат, где переходят ручей, где сходят с гривы в низину. Он завёл им отдельные колышки — двадцать девять — и целую зиму просто резал зарубки, ничего не ловя.