— Пусти. Мне надо. Я на середине.
— Спи.
— Ты не понимаешь. Я никогда так близко не был. Если я сейчас усну, оно уйдёт.
— Уйдёт.
— Так пусти!
— Нет, — сказал старик.
Он его возненавидел.
Это было первое настоящее, острое, живое чувство, которое Мин испытал с тех пор, как у него пропали родители, и оно было к единственному человеку, который его кормил.
Он лежал и ненавидел его подробно.
Он думал, что старик глуп и что глупость его не безобидная, а такая, которая мешает. Что он полвека собирал траву и не научился объяснять ни одной вещи. Что он держит его тут за работника и боится остаться без рук. Что он ничего, ничего не понимает и понять не может, и оттого хватает за шиворот то единственное, чего сам никогда не имел.
Он додумал до конца и решил, что уйдёт.
Не сейчас — сейчас он и до двери бы не дошёл. Весной. Он даже прикинул куда: в Кривой Брод, там мясник на синем, там есть у кого спросить, там люди, а тут восемь лет одна и та же трава и один и тот же старик, который ничего не знает.
Он лежал и складывал это, и оно складывалось само, и каждый следующий довод был злее предыдущего.
Он додумался до того, что старик его тогда, на тропе, взял не по доброте: ему нужны были руки, он сам сказал. Восемь лет за еду и угол — и ни одного объяснения, ни одного слова, которое стоило бы запомнить.
Он додумался до того, что старик его боится: потому и держит, потому и не пускает.
Он додумался и до того, что старик, может, и не глуп, а просто не хочет отдавать, — и вот на этом остановился, потому что даже в том состоянии понимал, что это уже неправда.
Он поискал ещё чего-нибудь и не нашёл.
Тогда он повернулся к стене и заснул.
Старик просидел рядом всю ночь. Мин узнал об этом на следующей неделе, случайно: он проснулся среди дня и увидел, что лавка стоит не там, где стояла, а придвинута к его постели, и на ней сидят, и сидят давно, потому что там лежала работа — корешки, нож и тряпица.
Он посмотрел на эту лавку и не почувствовал ничего.
Чувства к нему вернулись позже, вместе со смотрением, и вернулись не разом.
Проспал он полторы суток.
Проснулся оттого, что старик его тряс, и первое, что почувствовал, — что не может поднять голову. Второе — что всё тело болит, ровно и везде, как будто его долго били.
Он сел с третьей попытки.
Из носа сразу пошла кровь, и старик молча подставил тряпку.
Есть он не мог два дня: желудок не принимал, и брало только жидкое. Руки тряслись неделю, и мелкую работу — насторожку, узел на волосе — он смог делать только дней через десять.
Смотрение отвалилось начисто.
Он проверил на второй день, испугался и проверил ещё трижды. Пусто. Ни ступеней, ни густо, ничего — как в ту зиму под навесом, когда он умирал с голоду.