Он вспомнил тёткину избу и то, как считал там дни в семь лет. Набиралось, потом кричали, потом делалось пусто, потом набиралось снова. Он тогда назвал это словом «сливают» и с тех пор к нему не возвращался.
Теперь оно встало на место.
Они не просто так сливают. Онисливают золу . То, что осталось после того, как в них что-то поднялось.
Он проверил на себе, насколько мог, и получил, что у него это тоже есть. Он не кричал никогда — но когда его в семь лет держали головой в сугробе, и когда он держал Ланю руку под ножом, и когда стоял над черепками разбитого горшка, — внутри делалось тяжело и вниз, и это было то самое.
Только у него оно не выходило.
Он вспомнил, как в семь лет вывел: если у них сливается, а у меня нет, значит у меня набирается.
Он тогда не знал, что это значит, и отложил.
На вторые сутки он стал считать, сколько.
Он взял свой набор — камень, мёртвое, живое — и стал прикидывать по ступеням: сколько в человека входит хлебом за день и сколько остаётся в человеке, если считать по вдохам, которые он умеет мерить.
Считать было почти нечем, и он это понимал, и всё равно считал.
Выходили числа, которых не могло быть.
Если каждая ступень вдвое, а от хлеба до него семь ступеней, то человек за день перегоняет столько, что если бы это где-то оставалось, то через год он стоял бы на самом верху лестницы и выше.
А он не стоял.
Значит, почти всё уходит.
Он сидел с этим на осыпи — уже вечерело вторые сутки — и понимал, что подошёл к чему-то большому и что ещё немного.
Куда уходит.
Он стал ловить это на выходе.
Мысль была простая: раз оно из человека выходит, значит должен быть миг, когда оно выходит, и в этот миг его можно увидеть. Он видел, как пустеет заяц. Он видел, как съезжает Лань. Значит, увидит и это.
Нужен был человек, который сольёт при нём.
Во дворе был один человек, и он спал.
Мин сидел на осыпи, смотрел вниз, на тёмную избу, и прикидывал, чем можно вывести старика из себя.
Он прикидывал это подробно и без всякого затруднения, потому что за шесть лет узнал его насквозь: старик не злился ни на что, кроме одного — когда портили работу. Испорченный сбор он переживал молча. А вот если бы кто-нибудь высыпал в очаг просушенное с нижней полки, то, наверное, вышло бы.
Мин дошёл до этого места и остановился — не потому, что стало стыдно, а потому, что сообразил: он не сможет одновременно портить и смотреть. Надо, чтоб сорвалось само.
Тогда он стал думать, как сделать, чтоб сорвалось само.
Он думал об этом, наверное, час, и додумался до трёх способов, и все три были осуществимы.
Ему не было при этом ни стыдно, ни страшно, ни как-нибудь ещё. Он выбирал способ так же, как выбирал, где поставить силок.