Он потом, через месяц, вспомнил этот час и попробовал ужаснуться, и — вот тут было самое неприятное — тоже не смог. Он помнил, что думал; он помнил, что это был он; а ужаса не набралось ни на грош, как не набиралось слёз.
Он записал у себя:наверху нет страха, и стыда наверху тоже нет .
И не понял, хорошо это или плохо.
Он не успел.
Он выбрал способ и решил, что сделает утром, потому что утром светлее и лучше видно, — и до утра оставалась ещё вся ночь, а ночь была своя, и в ней ещё столько всего складывалось.
Он вернулся к тому, куда уходит, и просидел над этим всю третью ночь.
Третьи сутки он помнил хуже.
Он помнил, что было холодно и что он этого не чувствовал. Он помнил, что руки к вечеру перестали слушаться: он попробовал завязать верёвку и не смог, пальцы не сходились, — и что это его не встревожило, а показалось смешным.
Он помнил, что дважды шла кровь носом, и он вытер и забыл.
Он помнил, что видел вокруг всё сразу и очень много ступеней — больше, чем когда-либо, — и что смотреть при этом было не нужно: оно само лежало открытым.
Он ничего не записывал. Он не мог держать нож.
И он помнил — и это было единственное, что он потом сумел передать словами, — что ему былохорошо .
Не весело и не радостно. Хорошо, как бывает, когда наконец кончилось то, что мешало: не болело ничего, не хотелось ничего, не мешал никто, и в голове стояла ясность такая, что от неё делалось тихо.
Он не боялся. Он потом сообразил, что за трое суток не испугался ни разу, — а бояться было чего: он был один в лесу, ночью, и не держал верёвки.
Страха просто не было. Не преодолел — не было, как не было холода и голода.
Старик снял его с осыпи на исходе третьих суток.
Мин не слышал, как тот подошёл. Он сидел, и вдруг его взяли за шиворот и подняли, и он удивился, потому что не знал, что рядом кто-то есть.
Старик не бил.
Он поставил его на ноги, посмотрел в лицо, вытер ему кровь под носом рукавом и повёл к дому, держа за плечо. Мин шёл и по дороге объяснял.
Он объяснял очень хорошо, как ему казалось. Он говорил про отвар, про хлеб, про то, что человек котёл, и про золу, и про то, что почти всё уходит, и что осталось узнать только куда, и что он уже почти.
Старик слушал и вёл.
В избе он усадил его, поставил перед ним горшок и сказал:
— Ешь.
— Я не хочу.
— Ешь.
Мин съел три ложки и его вырвало. Старик подождал, вытер, налил воды, дал выпить и опять поставил горшок.
Он кормил его, наверное, час, по ложке, и Мин ел и продолжал объяснять, а старик молчал.
Потом уложил и сел рядом.
Мин пробовал встать четыре раза. Первые три старик клал ему руку на грудь, и этого хватало, потому что сил не было. На четвёртый Мин сказал: