Резким движением он притянул меня к себе, почти вдавил в грудь. Его губы нашли мои — не нежно, но и не грубо. Отчаянно. Так, будто от этого поцелуя зависела его жизнь.

— Я хочу тебя, — выдохнул он в мои губы. — Всю. Без условий. Без оговорок. Но предупреждаю: если ты останешься — пути назад не будет. Ты станешь моей. Навсегда. Я сделаю всё, как ты просишь. Заглажу свою вину, но ты никогда не сможешь уйти.

Я обняла его за шею, прижалась крепче.

— Навсегда, — повторила я. — Мне нравится это слово.

Он снова поцеловал меня — на этот раз глубже, медленнее, будто пробуя на вкус каждое мгновение. Его руки скользили по моей спине, плечам, волосам — осторожно, почти благоговейно. Будто он впервые в жизни боялся сделать что‑то не так.

— Обещаю, — прошептал Кирилл, отрываясь от моих губ. — Больше ни одного решения без твоего согласия. Я научусь быть другим ради тебя.

Я улыбнулась, уткнувшись лбом в его плечо.

— Хорошо. Но в моей постели ты спать не будешь. У тебя впереди долгое воздержание, пока я не решу, что ты сполна искупил свою вину передо мной. И достоин спать рядом.

— Справедливо. — лукаво ухмыльнулся он.

Оборотень обнял меня крепче, и в этот момент я поняла: всё изменится. Больше не будет игр, угроз, унижений. Будет труд. Будет борьба — с его демонами, с его страхами. Но будет и любовь. Настоящая. Та, ради которой стоит жить и мне, и ему.

За окном занимался рассвет. Первые лучи солнца коснулись гор, окрасив их в розовый цвет. Где‑то вдали кричала птица, а река всё так же мерно шумела внизу. Мир не изменился — но изменились мы. И, кажется, наконец стали теми, кем должны были быть с самого начала: парой. Не по принуждению, не по прихоти судьбы, а по собственному выбору.

— Мне нужно узнать тебя, Кирилл. Хочу знать, за что ты себя ненавидишь. Расскажи свою историю.

Кирилл глубоко вздохнул, провёл рукой по лицу, будто стряхивая последние остатки сопротивления, отошёл к окну, повернулся ко мне спиной и заговорил — тихо, ровно, но я чувствовала, что каждое слово даётся ему с трудом. Я знала, что я единственная, с кем он этим поделится.

— Меня обратили во время Второй мировой войны, — начал он. — Я был мальчишкой, едва исполнилось восемнадцать. Служил в разведке. В одном из рейдов нас окружили. Я был ранен, почти умирал в лесу, когда он нашёл меня.

Он помолчал, будто снова переживал тот момент.

— Он сказал, что мне повезло, что он даёт мне вторую жизнь. Что такая удача не выпадает почти никому. Я не мог говорить, чтобы отказаться, захлёбывался кровью. По сути, он не дал мне выбора, но если бы он был, я бы предпочёл умереть. Для меня это стало проклятием. В тот момент, когда я впервые обратился… Я увидел себя в отражении ручья. Не человека. Чудовище. С клыками, когтями, глазами, горящими в темноте. Я ненавидел себя. Ненавидел то, во что превратился. Моя мать была набожной, и я, собственно, тоже, поэтому всё случившееся со мной было мне отвратительно, хотя, конечно, Азату, обратившему меня оборотню, я претензий не выказывал, совесть не позволила, потому как знал, что вскоре он умрёт, он потерял свою семью и медленно умирал от тоски. Помощь мне слегка облегчала его страдания, поэтому я не упрекал его, учился быть другим, следуя его наставлениям, пока он не умер.