— Ты, Егорушка, и вправду не понимаешь… хм, — отложив трубку, Матвеев посмотрел на меня с видом учителя, взирающего на нерадивого тупоумного ученика.

— Да всё я понимаю! — взрываюсь криком.

— Хрена! — заорал коммандер в ответ, лупанув кулаком по столу, — Обидели ребёночка, не дали все пряники на ярмарке! Так⁈ Думал, вот так сразу тебе, на блюде всё? А шиш!

Он ткнул мне под нос увесистый кукиш с толстым желтоватым ногтём.

— Вот такой вот, токмо царский! По кусочку, по шажочку, по чуть! — выплёвывал военный атташе, — Зубами выгрызать права и свободы будем… кровью поливать! Свой ли, царёвой ли… внял⁈

— Дума ему не понравилась, ишь! — вскочив со стула, Матвеев закружил по своему кабинету, как хищник в клетке, — Мне может тоже не ндравится, а куда деваться? Хоть какая-то трибуна, возможность высказаться! Шажок!

— Власти устроили политический террор! — заорал я в ответ, — И что… вот так вот всё⁈

— Да! — развернулся коммандер на пятках, обжигая яростным взглядом, — Так! Смягчение приговоров, помилование, и давление, давление, давление… Выгрызать будем, шантажировать, покупать чиновников, продавать, красть!

— Ам-нис-ти-я! — нависнув надо мной, проговорил военный атташе, — Большая часть восставших… понимаешь? Большая! Ты хоть понимаешь, какая это победа? И это сделали мы! И народ знает… будет знать о нас, а не о царской милости!

— Столько слов Лубе наговорил… — меня начало отпускать, и настроение из яростного стало пасмурно-дождливым, чуть не до слёз.

— Ему по должности положено, — усмехнулся Матвеев угрюмо, — да и што… думаешь, вот прям такой туз козырный в руках у тя был? Шиш! Залупы еврейской кусок!

— Французам не хотелось нагнетания, — почти спокойно сказал военный атташе, усаживаясь на стул, — и всего-то! Можно сказать, с учётом имеющегося, нам навстречу пошли

— Аванец выдали? — сощуриваюсь хмуро.

— Ево, — невозмутимо кивнул собеседник, — и я чевой-то не пойму, ты чево жалуисся? Хотел из Парижу в Африку, и пожалста! Со всем уважением и реверансами! С выгодами! Скажешь, нет?

— Прав ты, Ильич, — откипятился я окончательно, — со всех сторон прав. Но…

— Ясно-понятно, — кивнул он, не дождавшись продолжения, — хотелось всево и сразу, так? Да в уши небось надудели так, што вот прям все блага земные за обещание не скандалить больше господ российских помещиков?

— Оно, — выдыхаю тяжко, — Так-то оно понимаешь, сильно опосля уже, што ничего такого экстраординарного и не пообещали, а всё тоже, што им негоже, просто в обёртке покрасивше. Да… а всё равно кажется, што не по букве, а по духу должно́, по картинке, перед глазами нарисованной.