— Свои! Не шумите!

Бритый не слушал. Он, как и я, понимал, что стрелять нельзя, поэтому шагнул вперёд, занося нож. Лицо не дрогнуло. Для него я был фашистской мразью, и он шёл меня резать, молча и деловито.

И тут на тракте, совсем рядом, взвыл и заглох мотор. Тяжёлый грузовик встал прямо напротив нас, за кустами, метрах в двадцати. Хлопнула дверца. Раздались голоса, ленивые, сытые. Кто-то засмеялся.

Все застыли. Бритый — с занесённым ножом. Старшина — с пальцем на спуске. Я — на земле, в чужом кителе. Один вскрик, один лязг затвора — и нас не станет всех, вместе, и тех, кого я ждал увидеть, и тех, кого хотел зарезать бритый.

Вот тогда подключился Сидоров. Он встал из кустов, плавно, и вскинул винтовку, взяв на прицел старшину.

— Стоять, — Гена говорил еле слышно, но в приказной манере. — Винтовку на землю. И ты, лысый, нож убери. Тихо. Машина в двадцати шагах.

«Свои» зависли. Старшина облизнул губы, переводя взгляд с меня на Сидорова. Бритый замер, но видно было — чуть что, всадит клинок мне в грудь и будь что будет.

Третий, что держался поодаль, медленно поднял руки. Не сдавался — показывал, что без оружия. Щуплый, очень молодой, в разбитых очках с одним уцелевшим стеклом. Гимнастёрка висела на нём мешком, явно с чужого плеча.

«Студент», — подумал я.

И тут он сделал шаг ко мне и заговорил. По-немецки.

— Унтер-офицер, пожалуйста, не надо кричать! (Unteroffizier, bitte nicht schreien!)

Голос дрожал, акцент резал даже мой слух. Он решил, что я немец, что Сидоров — партизан, взявший меня в плен, и выгораживал себя и своих: вот, мол, мы готовы договариваться, только не поднимай тревогу.

Сидоров услышал немецкую речь и напрягся ещё сильнее:

— Сраный фриц, — прошипел он. — Эти, видать, тоже… сволочи! Стас, ты слышал⁈

Грузовик за кустами всё стоял. Голоса не отдалялись. Надо было кончать с этим, и быстро.

— Beruhige dich, — тихо сказал я студенту. — Du hast einen starken Akzent. — Я сделал паузу и добавил уже на родном, чтобы слышали все: — Успокойся. У тебя дикий акцент. И опусти руки, дурак, мы свои.

Студент моргнул. Рот приоткрылся. Он услышал немецкую речь — но не ту, к которой готовился. Слишком чистую, без хрипотцы, без тех оборотов, что вдалбливали ему в его учебном заведении.

— Ты… — он перешёл на русский, запинаясь. — Ты не немец… Но как…

— Тихо! — прошипел я и начал медленно подниматься. — Рот закрой. Хочешь, чтобы нас всех тут положили?

Бритый нахмурился, но нож опустил. Не убрал — опустил.

— Свои⁈ — выдохнул он, и его словно скрутило. Брови сползлись, глаза сузились, уголки рта поползли вниз. — В форме этой мрази⁈ Предатель ты, вот ты кто! Хуже фрица!