— Вы слышали агонию, — отрезал я. — А думаете, что наступление. Не верите мне — не надо. Пойдём со мной к точке, откуда видно дорогу к переправе. Я дам бинокль. Сами посмотрите своими глазами.

Повисла пауза. Первым кивнул студент — он уже понял, что я знаю то, чего они не знают. Затем дёрнулся бритый. Перевёл взгляд с меня на Зыкова, пожал плечами:

— Давай поглядим. Хуже не будет.

Зыкову это не понравилось. Он понял, что теряет своих. Но понял и другое: откажешься смотреть — точно потеряешь. А так оставался шанс, что я вру.

— Ладно, — выдавил он. — Веди. Но учти: обманешь — пристрелю. Мне терять нечего.

— Договорились, — кивнул я. — Держитесь за мной. И тихо. Не дай бог рядом фрицы.

Я развернулся в кусты. И тут же, без перехода, начал делать то, что всегда — расставлять людей. Не потому, что захотелось покомандовать, а потому, что иначе нас положат на первой же прогалине.

— Сидоров — замыкающим, винтовка наготове. Ты, — кивнул бритому, — за мной, не лезь вперёд и нож в ножнах держи. Студент — рядом с Сидоровым, слушай в оба уха: услышишь немца — тяни меня за рукав, не ори. Старшина — по сторонам смотри и под ноги. Болтать будем потом.

Зыков хотел было что-то сказать про «приказы», но смолчал. Видел уже, наверное, что я не суечусь, не дёргаюсь, веду их низиной, обхожу открытое. А может, просто берёг силы для главного спора. Бритый раз сунулся было обогнать меня — слишком резко, шумно, — но я молча выставил руку, и он стал. Скривился, однако остановился.

Так и шли. Я думал на ходу. Думал, что взвалил на себя лишнюю обузу: три рта, два возможных врага. Бритый — потому что непонятен, Зыков — потому что непредсказуем. Кто знает, когда в нём взыграет старшинская обида, как давеча у Сидорова. Но и бросить их я не мог. Не умел.

Мы прошли с полтора километра к югу, вдоль реки. Там, у края обрыва, открывался вид на переправу и на дальний берег — как раз туда, откуда катился гул боя. Я лёг на живот, раздвинул кусты, достал бинокль. Зыков и его люди опустились рядом.

— Смотри, — сказал я и протянул оптику старшине.

Он взял. Поднёс к глазам, начал вращать рукоятку, наводя резкость. Задержал дыхание.

Я видел, как меняется его лицо, и знал почему. Он хотел увидеть наши танки, нашу пехоту, разбитого, бегущего фрица. Хотел увидеть свой план целым.

Но челюсть его медленно отвисла. Кожа на скулах натянулась. Он смотрел и смотрел, не отрываясь, и не мог оторваться.

— Ну? — не выдержал бритый, подаваясь вперёд. — Что там? Наши⁈

Зыков не ответил. Он опустил бинокль — не сразу, словно стекло вдруг налилось свинцом. Лицо у него стало пустым. Ни злости, ни старшинской гордости. Голая, выскобленная пустота.