Сначала, я и Ганна разложили небольшой костерок на улице, быстро обожгли несколько толстых поленьев, чтобы они превратились в угли. Потом эти угли аккуратно перенесли в старое ведро, насыпав на дно слой песка, чтобы дно не прогорело. Ведро поставили в дальний угол, прикрыв сверху железным листом с узкой щелью. Угли тлели, отдавая тепло, а дыма почти не было — только лёгкий запах горелой древесины, который быстро оседал в холодной избе.

Даша в это время попыталась растереть Студенту плечи, но тот просто отстранился и лёг на пол, закрыв глаза. Лысый ждал распоряжений, а Зыков… просто сидел и пялился перед собой. Как контуженый.

Мы обыскали Выселки. Нашли ещё немного щавеля и прочей одичавшей зелени в заброшенных огородах, пару горстей кислых ягод на болотной кочке, даже лягушек в канаве наловили. Это была еда. Но её было мало. Катастрофически мало. На восемь голодных ртов — это впроголодь, чтобы не свалиться в обморок, а не зарядка для марш‑броска.

Лысый фыркнул, но спорить не стал.

Когда возня улеглась и в избе стало почти тепло, Зыков наконец зашевелился. Подсел ближе к ведру с углями, протянул к теплу руки. Долго молчал, глядя на узкую щель света, а потом, не поворачивая головы, спросил:

— Ты вот что мне скажи… Кто ты такой? — голос был хриплый, тяжёлый. — Командуешь, как кадровый. По‑немецки чешешь. А сам — пацан без документов, без формы. И, главное, почему не в армии? Тебе сколько? Девятнадцать? Где служил?

Я этого ждал. Раньше или позже, но он должен был спросить. И ответ у меня был готов — простой, без лишнего.

— Гродненский я, — сказал я негромко. — С велозавода «Неман». Слесарил там. Бронь у меня была, оттого и не призвали — завод оборонный заказ тянул. По навыкам — занимался молодёжью у нас в стрелковом кружке ветеран Финской войны.

Это было почти правдой. По крайней мере, той правдой, в которую можно было поверить. На велозаводе я и очнулся — под завалом разбитого цеха, в первый же день. С этого всё и началось.

— А немецкий, — я усмехнулся, — с детства. Бабка полячкой была, по соседству немцы жили. Нахватался.

Зыков молча слушал, не перебивал.

— Дед у меня машинист, — продолжил я тише. — При депо, инструктором. Когда началось, я первым делом за своими кинулся. Дед да сестрёнка, девять ей. Вывел их на станцию, в эвакуацию пропихнул, на паровоз. А сам… — я запнулся, и запинка вышла настоящей.

— Сам не успел. Состав ушёл. Я остался. А там бомбёжка, и вот… покатилось.

Старшина помолчал. Потом коротко кивнул, просто принял.

— Понятно, — сказал он. — Бывает.

Больше он у меня ничего не спросил. И это «понятно» стоило больше всех его прежних «я тут старший по званию».